Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

остался в Сибири и стал сибирским губернатором. Закончил он свою жизнь в Москве сенатором и действительным тайным советником, не дожив всего два года до рождения Софьи. Дед и отец Софьи были людьми той же породы, хотя и не такого масштаба. Дед, Александр Иванович, тоже служил во флоте и умер в должности обер-фискала при Адмиралтейств-коллегии. Отец, Петр Александрович, был статс-секретарем Екатерины II и сенатором. По воцарении Павла I он был отправлен в отставку и выслан из Петербурга в Москву. Это был один из образованнейших людей своего времени, русский европеец и просветитель. По словам биографа Свечиной, «Соймонов, обладая всеми достоинствами своего времени, разделял все его заблуждения. Он был благороден, свободолюбив, сочувствовал любым социальным улучшениям, но в то же время пренебрегал опытом, легко поддавался утопиям и полностью был погружен в антирелигиозные предрассудки»[564].

Примерно ту же самую картину мы видим и со стороны родственников Свечиной по материнской линии. Ее дедом был знаменитый русский историк, один из создателей научной историографии в России Иван Никитич Болтин. Он хотя и принадлежал уже к послепетровскому поколению русских деятелей, но петровский размах и разносторонность были ему присущи в полной мере. Как и сотрудники Петра I, Болтин удачно сочетал практику и науку. Географию и этнографию он изучал, служа на Украине и в Крыму, и в дальнейшем использовал свой практический опыт в исторических и историко-географических трудах. Когда Софье было шесть лет, Болтин опубликовал свои знаменитые «Примечания на Леклерка», опровергающие многие положения французского историка России. При этом Болтин в собственных исторических построениях опирался на труды французских просветителей: Монтескье, Вольтера и Рейналя[565].

Такова была интеллектуальная среда, в которой воспитывалась Софья. Ее домашним образованием занимался главным образом отец, стремившийся не только дать дочери энциклопедическое образование, но и выработать у нее характер, позволивший бы ей стойко переносить превратности века[566]. По свидетельству графа А. де Фаллу, друга и душеприказчика Свечиной, она получила хорошее образование, в котором «ничто не было упущено, за исключением закона Божьего»[567].

Главным предметом образования были языки. Кроме родного русского и обязательного для русских дворян французского языка, юная Свечина свободно овладела английским, итальянским, немецким, изучала греческий, латынь и иврит. Кроме того, она училась рисованию, музыке и химии. Ее начальное образование под руководством отца было прервано ранним замужеством. В 1799 году П. А. Соймонов, предчувствуя свою близкую отставку, выдал семнадцатилетнюю дочь за сорокалетнего генерала Николая Сергеевича Свечина, вскоре назначенного на должность петербургского военного губернатора. Совсем еще юная Свечина незаметным образом превратилась в великосветскую даму и хозяйку салона. В ее петербургском салоне большую роль играли французские аристократы, иммигрировавшие в Россию от преследований революционного правительства Франции. Их имена: В.-Ф. де Брольи, М.-Ф.-Э. де Крюссоль, Р. де Дамас, Ж.-Л. Дотишамп, Ш.-Ш. де Растиньяк, А. О. Делагард, М. Дюбуа-Декур де Ла Мэзонфорт, Э. Ф. Сен-При и др., еще недавно звучащие во дворцах Версаля и Трианона[568], были неразрывно связаны с многовековой историей Франции. Несомненно, что салон Свечиной, как и другие великосветские салоны Петербурга того времени, был ориентирован на французскую салонную культуру XVIII века. Однако имелась существенная разница, обусловленная различием в самом положении аристократии в России и Франции. Французский классический салон, претендовавший на культурную автономию, был оппозиционен по отношению к правительству. В нем охотно принимали и слушали тех, кого по политическим или идеологическим причинам преследовали власти. В России граница между придворной и салонной культурами практически отсутствовала. Салон не только не мог быть оппозиционным по отношению к царю, он даже не мог претендовать на культурную самостоятельность. Перед человеком, попавшим в немилость при дворе, автоматически закрывались двери великосветских салонов. В этом отношении весьма показательно, что Свечина много лет спустя, уже будучи хозяйкой парижского салона в Сен-Жерменском квартале, откажется принять своего давнего петербургского знакомого Н. И. Тургенева, приговоренного на родине к смертной казни за участие в движении декабристов.

Тем не менее историк, изучая внутренний мир Свечиной, неизбежно приходит к выводу, что светская жизнь не отвечала ее интеллектуальным и нравственным запросам. По своему образовательному и нравственному уровню она стояла выше своей социальной среды. Не отказываясь от роли великосветской дамы, Свечина всегда, с юности и до смерти, более существенной считала для себя уединенную жизнь, погруженную в книги и размышления. Главным итогом образования, полученного ею в отцовском доме, стали систематическая привычка к самообразованию и способность сомневаться в готовых истинах. Она признавала только то, что было добыто ею в результате собственного интеллектуального труда и душевного опыта. Безразличие к мнению света было для нее важным основанием самоуважения: «Не будем поддаваться мнению света, если наше уважение к себе растет пропорционально безразличию к нему»[569].

Новые впечатления, полученные от общения с французскими эмигрантами, среди которых особое внимание Свечиной привлекают иезуиты, развернувшие в Петербурге свою педагогическую деятельность[570], нуждались в осмыслении и провоцировали постоянную интеллектуальную деятельность. У Свечиной рано выработался не только интерес, но и навыки самообразования. На чтение она смотрела как на труд и испытывала в нем ежедневную потребность. Она читала с карандашом в руках, по ходу чтения делая заметки на небольших клочках бумаги. Карандаш в данном случае выступал как антитеза печатному станку. Позже Свечина скажет: «Писать карандашом – это все равно что говорить шепотом». «Громкие» печатные мысли великих писателей она комментировала как бы «шепотом» для себя самой. Когда книга была прочитана полностью, Свечина просматривала свои карандашные заметки, возвращалась к тем местам, которые вызвали у нее наибольший интерес, и выписывала их в отдельную тетрадь уже чернилами. Такие тетради она вела на протяжении почти всей своей сознательной жизни. По ним можно судить о развитии ее интересов.

Просветительский скептицизм, равно как и конфессиональные вопросы, мало привлекал юную Свечину. Больше всего ее интересовала современная сентиментальная и предромантическая литература. Свечину не устраивает насмешливый скепсис Вольтера, производивший на нее «самое тяжелое впечатление». Зато «Ночи» Юнга приводили ее «в приятное состояние духа»[571]. Много и охотно Свечина читает Руссо, особенно «Новую Элоизу», и «Велизария» Мармонтеля. А. де Фаллу явно преувеличивает безбожие юной Свечиной. В публикуемых им же выписках Свечиной из книг много внимания уделяется христианской религии. «О мой друг! – восклицает она при чтении Руссо, – каким аргументом против неверия является жизнь истинного христианина»[572].

Много лет спустя Свечина вспоминала, как семилетней девочкой она, обрадовавшись взятию Бастилии и устроив иллюминацию по этому поводу, внезапно была охвачена непреодолимой и всепоглощающей меланхолией:

Бог, человечество, все христианство наполнили душу ребенка и с тех пор никогда sic transit gloria mundi не вызвало во мне большей печали[573].

Правда, это христианство пока еще понимается Свечиной в духе естественной религии Руссо, способной обеспечить интегральность