Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

пошло ложным путем Просвещения XVIII века. Ситуация начала меняться только после создания Священного союза, в задачу которого входило распространение религиозных идей в Европе и России.

Таким образом, Стурдза, как и Местр, в освобождении крестьян полагается главным образом на религиозное просвещение народа и дворянства. Но если для Местра решение этого далеко не первостепенного для России вопроса относится к необозримому будущему, то Стурдза полагает, что крестьян можно было бы освободить в течение александровского царствования. И не произошло это не по вине царя или народа, а в первую очередь по вине дворянства, которое было настроено как против самого царя, так и против проводимых им реформ:

В течение первого десятилетия правления Александра в салонах обеих столиц почти в один голос говорили о полной посредственности императора, о скромности его умственных способностей, об обманчивой мягкости, за которой скрывается полное отсутствие энергии и талантов[524].

Это дворянство фактически провалило освобождение крестьян:

Вместо того, чтобы содействовать незаметному ходу [реформ], дворянство требовало полноты прав без всякого ограничения, и оно рисковало потерять всю земельную собственность в результате ужасного потрясения.

К этому добавляется и «неумелость молодых министров»[525]. И только намерения царя признаются «столь же мудрыми, сколь и благородными»[526].

Все эти препятствия могут и должны быть преодолены только путем распространения правильного, то есть религиозного, просвещения. В этом Стурдза мало чем отличается от Местра. Оба они понимают, что свобода без религии представляет серьезную угрозу для общества и что только распространение христианства может нечувствительным образом привести к освобождению крестьян. Различия в их взглядах касаются собственно конфессиональной стороны христианства. Если Местр считает, что православие бессильно изменить что-то в России к лучшему, и все надежды возлагает на католицизм, то Стурдза уповает именно на православную церковь. Поэтому ему и кажется, что политика Александра, в которой он видит стремление соединить европейское просвещение и православие, способна решить проблему крепостного права в России.

* * *

Одним из наиболее уязвимых мест философии Просвещения был ее антиисторизм. Как отмечал Р. Дж. Коллингвуд, «Просвещение не было подлинно историчным, главным в нем были полемичность и антиисторизм»[527].

Объектом многочисленных нападок просветителей, в первую очередь Вольтера, были Средние века, которые представлялись мрачным провалом в истории европейской цивилизации. Новый взгляд на Средневековье формировался в полемике с просветительскими представлениями об этом периоде и во многом был вызван размышлениями Местра, который, по словам К. Латрея,

первый прервал традицию замалчивания или дискредитации: он представил в сжатом виде историю сотрудничества духовенства и империи, работающих при некотором различии, но с одинаковым рвением над формированием религиозного общества[528].

История для Местра была главным арсеналом опровержения просветительских построений. Однако из этого не следует, что им полностью было преодолено метафизическое представление об истории как борьбе добра и зла. Он меняет скорее знаки, чем принцип освещения исторических событий. И Средневековье представляется ему как торжество христианства в лице пап, последовательно сменяющих друг друга на престоле, над варварством, доставшимся в наследие от античной эпохи. Победу христианства он стремится представить как торжество здравого смысла:

Здравый смысл веков, которые мы называем варварскими, знал гораздо больше, чем наша гордость вообще может в это поверить. Совсем неудивительно, что новые народы, послушавшись, так сказать, одного инстинкта, восприняли идеи столь простые и столь правдоподобные (II, 226).

Как и его предшественники просветители, Местр сводит все Средневековье к единой познавательной модели. Для него это период торжества христианства и господства пап в Европе.

Предшественником Местра в «реабилитации» Средневековья был Ф.-Р. Шатобриан – создатель романтической эстетики христианства. В «Гении христианства» он писал:

Христианский Рим был для современного мира тем же, чем Рим языческий был для древнего мира, – всеобщей связью. Эта столица народов создает все условия для их существования и подлинно кажется вечным городом. Может быть, придет время, когда обнаружится, что эта великая идея, это величественное учреждение воплощалось в папском престоле. Духовный отец, помещенный в центр народов, соединял в одно целое различные части христианства. Какая прекрасная роль папы, подлинно одушевленная апостолическим духом! Всеобщий пастырь человеческого стада, он может, когда надо, напоминать верующим об их долге, а когда надо – защищать их от угнетения[529].

Значительная часть книги Местра «О папе» фактически посвящена историческому обоснованию этого тезиса. Папы выступают здесь в роли миротворцев, примиряют между собой варварские племена, отлучают непокорных монархов от церкви и т. д. – одним словом, трудятся над созданием европейской цивилизации. Факты, приводимые Местром, служат не только для выстраивания единой цепи событий: сама их совокупность является источником просвещения читателя, которому всячески внушается мысль, что не абстрактная теория, а история объясняет мир и открывает глаза на подлинное положение вещей.

У Стурдзы по понятным причинам мы не найдем такой горячей апологии западного Средневековья, как у Местра или Шатобриана, ведь Средние века – это период торжества католической церкви и упадка православия. Но в целом Стурдзе гораздо ближе местрианский взгляд на историю, чем просветительский антиисторизм. Он стремится найти примеры торжества Восточной церкви в Средние века, когда православные народы находились под властью иноверцев. Если Местр «реабилитирует» западное Средневековье, то Стурдза пытается «реабилитировать» православный средневековый Восток. При этом если Местр «защищает» Средние века от нападок просветителей, то Стурдзе приходится действовать на два фронта: против просветительского высокомерия и против католических инвектив в адрес Восточной церкви:

Писатели великие собрали воедино все доказательства животворной силы Христианства. Но одно ускользнуло от их внимания; ибо они говорят о нем только мимоходом. – Это чудесное, смею сказать, сохранение народов мучеников Востока, в тот средний век Азии и Греции, который, воздымаясь из развалин Империи Византийской, пронесся чрез времена крестовые, сквозь наводнение Турецких и Монгольских полчищ и упал на обширную развалину, называемую Империей Оттоманской. – Восемь столетий протекло в сем болезненном рождении нового порядка вещей – и Восточные христиане, тысячекратно истребляемые и вероотступничеством, и мечом, уцелели под сению олтарей, под материнским крылом воюющей и пленной церкви, одною силою имени Иисуса Христа, сияющего над несколькими бессмертными воспоминаниями. – Мы видели во всей Азии и в Турции Европейской, как веропредательство везде истребило народность опозоренных им поколений, изгладив самые имена их из книг живых, и – видим, как правоверие греков, племен Славянских и Дако-Римских с горстью Сирийцев и Аравитян, противостоят доныне всему могуществу Корана и всем предрассудкам Западной Европы! Слово Апостола присно умирающе – и се живы есмы — можно по справедливости приложить к сим народам, так долго злополучным[530].

Такая модель Средневековья существенно отличается от модели Местра. Для Местра, как и для просветителей, характерен европоцентризм.