Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Евангелия, пишущих книги о религии и выдающих себя за толкователей закона. Никогда не изучавшие его в деталях и даже не открывавшие катехизиса, они стараются внушать свои идеи таким уверенным тоном, который так хорошо умеет напустить на себя невежество. <…> Они даже не утруждают себя доказательствами того, что выдвигают, потому что они хорошо знают расположение умов и знают, что для большей части их читателей их голословные утверждения вполне заменяют доказательства[501].

К числу подобных сочинений Розавен и относит «Рассуждения об учении и духе православной церкви». Поэтому ее опровержение является в то же время и борьбой против поверхностной моды на религиозность, распространившейся в Европе в первые десятилетия XIX века. Стурдза для Розавена не столько злонамеренный автор, сколько жертва

тех принципов, против которых он сам же и борется. <…> Он, вероятно, не заметил, что его книга, написанная с намерением защитить истины и учение христианской общины, на самом деле разрушает христианство.

Прежде всего Розавену кажется порочным сам метод Стурдзы, исходящий из символической трактовки христианских обрядов. Христианство заменяется некой

идеальной религией, основанной на мнимых отношениях, символах, типах, эмблемах, которые открывают возможность различных толкований в зависимости от игры воображения[502].

В аллегорическом прочтении Евангелия, которое предлагает Стурдза, Розавен видит подтверждение его теологического невежества. Такое прочтение является произвольным домыслом, так как оно не опирается на традицию, освященную церковным авторитетом.

Книга Стурдзы построена на отождествлении христианства и православия. При этом подчеркивается универсальный характер христианской религии. Розавен видит в этом подмену понятий, так как универсальность – это и есть католичество (καθολικός – всеобщий). Подобно тому как Местр рассуждал о православии католичества, Стурдза пытается говорить о католичестве православия. Но Розавен сразу же переходит от оценочного характера этих номинаций к их терминологическому значению. Когда Стурдза начинает утверждать, что христианство распространилось «на берегах Платы[503] и водах Ганга», Розавен сразу прерывает его рассуждения уточняющим вопросом:

Это так называемая православная церковь? Г. Стурдза не осмеливается этого прямо сказать. Но может ли он доказать нам, что Восточная церковь раньше имела своих миссионеров, как это можно заключить из его суждения? Я бы ответил, что раньше Западная и Восточная церкви составляли одну церковь. Сегодня их две, и вопрос в том, какая из них утратила характер неизгладимой универсальности.

Универсальность для Розавена неразрывно связана с прозелитизмом. Церковь, отказывающаяся от обращения неофитов, не может претендовать на универсальность:

Пусть г. Стурдза нам покажет, какие завоевания сделала Православная церковь после разделения. Где она распространяется и пропагандирует себя? Напротив того, не приходит ли она в упадок? И не насчитывает ли она сегодня только десятую часть тех христиан, которых она насчитывала раньше, и не уменьшается ли постоянно их число[504].

Видимо, понимая, что одних количественных показателей недостаточно для определения качества религии, Розавен обращает внимание на то, что и качественно православие в России, где оно пользуется государственной поддержкой, слабо и пассивно. Оно не только лишено «тенденции к универсальности», но с безразличием смотрит на окружающих его мусульман, язычников и не предпринимает ни малейших усилий «для того, чтобы сделать из них христиан».

Стурдза, проповедующий терпимость, осуждает прозелитизм как явление с ней несовместимое. Однако еще Местр отмечал,

что первым симптомом вырождения (nullité), поражающим церкви, является внезапная утрата возможности и желания обращать людей и распространять Божественное деяние. Они не делают больше завоеваний и даже подчеркивают свое пренебрежение ими. Они бесплодны и по справедливости брошены своим супругом (II, 476).

С этой точки зрения католическая церковь с ее прозелитизмом является подлинно универсальной, потому что это она, как пишет Розавен, «объемлет вселенную, и нет ни одного варварского народа, до которого не дошла бы проповедь римской церкви»[505].

Универсальность католичества проявляется не только в географическом размахе, но и в соотношении веры и религиозного обряда. Утверждая, что католицизм включает в себя все обряды греческой церкви и даже запрещает униатам менять свой ритуал, Розавен тем самым еще раз подчеркивает многократно высказываемую им мысль, что православие фактически сведено к обрядовой стороне и не является подлинной верой. Здесь он касается сути рассуждений Стурдзы о превосходстве православия, которые основаны на неизменности обряда. Для Стурдзы вера – это и есть обряд. Она непосредственно проявляется в самом ритуале, малейшие изменения в котором неизбежно ведут к искажению веры. Для Розавена, полагающего, что «ритуал без веры – ничто»[506], обряд – это лишь внешняя сторона религии, условно выражающая веру. Поэтому все рассуждения Стурдзы о неизменности православного обряда, по мнению Розавена, не доказывают ровным счетом ничего. Что же касается тех мест, где речь идет о христианстве как о вере, то здесь «все то, что говорит г. Стурдза, можно и должно относить к христианству вообще, и, следовательно, это ничего не доказывает в пользу Православной церкви»[507].

Так, не доказано, по мнению Розавена, что Греция обязана своим спасением православной церкви. Для этого необходимо было бы доказать, что если бы греки были католики, то в католицизме они не смогли бы найти себе утешения и спасения. А поскольку это доказать невозможно, то, следовательно, неправомерно утверждать, что именно православие, а не христианство как таковое спасло греков.

Здесь сталкиваются две логики. Вопрос о спасительной роли той или иной конфессии Стурдзой вообще не рассматривается. Греки для него служат образцом подлинной религиозности. А критерием религиозности является сохранение в чистоте и неизменности обрядов первоначального христианства. Розавен в полемических целях ставит вопрос следующим образом: что спасло греков – вера или обряд? Ответ вполне очевиден: вера едина, следовательно, нельзя говорить о какой-то особенной силе, присущей именно православию.

Развивая эту мысль, Розавен делает вывод, что все, сказанное Стурдзой в пользу православия, можно в равной или даже в большей степени приписать католицизму. Не признавая этого, Стурдза впадает в противоречия, на которые Розавен обращает внимание читателей. Среди них более всего бросается в глаза противоречие между осуждением всех национальных религий и признание православия национальной религией. Так, Стурдза утверждает, что «все <…> национальные религии несут на себе печать эгоизма, присущего человеческой природе».

И далее: «Христианская религия может быть только универсальна»[508].

Но когда речь заходит о переводе Библии на церковнославянский язык в XI веке, автор, как бы забыв то, что он утверждал несколькими страницами выше, пишет:

Эта достопамятная эпоха сделала русскую нацию христианской и религию национальной[509].

Ухватившись за это противоречие, Розавен заключает:

Коль скоро религия в России национальна, автор, в