Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

– «как будто возможно, чтобы греческая церковь была за пределами Греции» (II, 536–536)[486]. Русскую церковь не следует отождествлять с Восточной еще и потому, что «определенно нет ничего менее восточного, чем Россия» (II, 467).

Наиболее подходящее имя, которое Местр всячески стремится закрепить за православной церковью, – это фотиевская церковь, точнее одна из разновидностей фотиевских церквей, которые, вступив на путь раскола, не смогли сохранить своего единства. Эти церкви, как считает Местр, «действительно фотиевские подобно тому, как Женевская церковь кальвинистская, а Виттенбергская – лютеранская» (II, 463). Европейскому читателю путем подбора номинаций внушается мысль, что православная церковь – это всего лишь разновидность множества протестантских церквей.

Но у этой местрианской манипуляции был еще один смысл. Отказываясь называть православную церковь русской и именуя ее фотиевской, Местр тем самым как бы снимает ответственность с России и русского народа за религиозное «преступление». Он даже берет под защиту русских от тех недружелюбных описаний, которыми так богаты записки о России иностранных путешественников. Они, пишет Местр, «схватывали слабые стороны, чтобы позабавить острым словцом своих читателей» (II, 427). В его представлении русский народ «в высшей степени храбр, доброжелателен, одухотворен, гостеприимен, весьма подражателен, разговорчив, элегантен, носитель прекрасного языка без примеси чужих наречий, даже в высшем обществе» (II, 536).

Но при всем том настоящей цивилизации в России нет и не будет, пока она не вступит в семью католических народов:

Любая цивилизация начинается со священников, с религиозных церемоний. Не было, нет и не будет исключений из этого правила (II, 429).

В этом отношении русские начали, как и все остальные европейские народы, с миссионерской деятельности «славянских апостолов», но раскол Фотия и татаро-монгольское нашествие сбили их с пути европейской цивилизации. Петровские реформы, пытавшиеся вернуть Россию в Европу, по Местру, окончились неудачно, потому что Петр I тяготел к протестантизму вместо того, чтобы вернуться в лоно католической церкви.

Таким образом, если православие России – историческая случайность, то ее отсталость от цивилизованных стран Европы – закономерное следствие этой случайности. Римские папы создали и европейские государства, и европейскую цивилизацию. Они прекратили в Европе нескончаемые войны и вывели ее из варварского существования (II, 264). Папы не только создали, но и «воспитали европейские монархии. Они воспитали их так же, как Фенелон воспитал герцога Бургундского. <…> Незаметно, без угроз, без законов, без сражений, без насилия и без сопротивления была провозглашена великая европейская хартия, но не на презренной бумаге и не голосом глашатаев, а в европейских сердцах, тогда еще полностью католических» (II, 413).

Католическая церковь, стоящая у истоков европейской цивилизации, является ее наилучшим воплощением и, соответственно, подчиняется одинаковым с ней законам развития. Этим положением Местр парирует удар Стурдзы, который в качестве критерия истинности православия приводит неизменность его обрядов со времен первоначального христианства. Признавая сам факт изменения обрядов католической церкви, Местр делает вывод о ее жизнеспособности. Изменчивость – «неотъемлемый признак жизни, абсолютная неподвижность принадлежит только смерти» (II, 456). Поэтому

все церкви, отделившиеся от папского престола в XII в., могут быть уподоблены замороженному трупу, формы которого сохранены холодом. Этот холод – невежество <…>. Но стоит только повеять теплому ветру науки на эти церкви, как произойдет то, что и должно произойти в соответствии с законами природы: старые формы рассыплются, и останется только пыль (II, 451–452).

Стурдза с большим пафосом писал о трагических судьбах православной церкви в Греции и России, когда среди исламского окружения она сохраняла свою чистоту и благословляла верующих на борьбу за национальное освобождение. Для Местра же эти исторические обстоятельства являются лишним доказательством стагнации и безжизненности православия. Он не только не видит в этом ничего героического, но и полагает, что произошло это помимо воли греков, в соответствии с законом природы:

Ничто не искажается иначе, как через смесь, и никогда не бывает смеси без сходства. Фотиевские церкви сохранились среди магометанства, как насекомое в растворе. Как же могли они исказиться, если их не касалось ничего из того, что могло соединиться с ними? Между магометанством и христианством не может быть смеси. Но если подвергнуть эти церкви действию протестантизма или католичества с достаточным огнем науки, они исчезают почти мгновенно (II, 455).

Примером может служить русская церковь, которая «носит в своей груди больше врагов, чем всякая другая»: это протестантизм, «который пронизывает ее со всех сторон», это раскольники, которых Местр именует «сельскими иллюминатами», и отмечает, что число их постоянно растет, это масонство, – по выражению Местра, «салонное старообрядчество» и т. д. (II, 457).

Местр не просто констатирует ложность православия, но и пытается объяснить его слабость историческими корнями, уходящими в Древнюю Грецию. По словам Р. Триомфа,

аллоброгский теолог, свидетель слабости русской религии на берегах Невы, обращается к прошлому для того, чтобы найти там объяснение настоящему. Россия – духовная дочь Византии и наследница древней Греции, и Местр возводит грех схизмы, запятнавший Византию и Петербург, к первородному греху Эллады[487].

Упрекая греков в хвастовстве («Греки прославляли греков») и неоригинальности, Местр пишет:

Всегда они знали только то, что заимствовали у своих предшественников, но благодаря умению набить себе цену, они привлекли наше внимание (ont occupé nos oreilles) (II, 485).

Местр последовательно отрицает достоинства греков во всех областях: военном деле, философии, искусстве, политике и т. д. Практически все национальное бытие Греции оказывается мишурой:

Греки никогда не имели чести быть народом (II, 494)[488]. Отличительным признаком древней Греции является дух разделения (ésprit de division). Этот дух проявился на всех уровнях: от языка, существующего в диалектах, до государственной раздробленности. Этот дух перешел к Византии и породил религиозное сектантство <…>. Желая быть одновременно философами и христианами, они не стали ни теми, ни другими. Они смешали с Евангелием платоновский спиритуализм и мечтания Востока. Вооруженные бессмысленной диалектикой, они хотели разделить неделимое, проникнуть в непроницаемое (II, 495).

Падение Византии было закономерным: греки не в состоянии обладать национальным бытием. Этот вывод Местра приобретал характер злого пророчества, в то время как Греция готовила восстание против Турции за восстановление национальной независимости. Местр более чем скептически оценивает будущее греков:

Даже если трон <султана> падет, Греция всего лишь переменит хозяина; это все, чего она может достичь. Может случиться, что она и победит, но она всегда будет находиться под чьим-нибудь владычеством (II, 506).

Парадоксы Местра насчет Древней Греции объяснил Р. Триомф:

Великий принцип истины, по Местру, синтетичен. Атомистические же теории Демокрита и Эпикура аналитичны и разделительны, следовательно, неизбежно ложны[489].

Древняя Греция, как исток православия, включается Местром в противопоставление, которое не имеет