Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

которых, по мнению Стурдзы, связаны с судьбами империй, только христианство имеет универсальный характер («Христианская религия может быть только универсальной»[441]). Схизма, с точки зрения Стурдзы, – это не разделение церкви на две конфессии, а «удаление больного члена, который отдалился от своего центра, после того как дошел до крайней степени безумия»[442].

Две из трех частей своей книги Стурдза посвятил обоснованию тезиса, что именно православие сохранило основы христианства, заложенные в первые века его существования, между тем как на Западе исказился сам дух христианского учения:

В то время как Западная церковь упивалась земными плодами и жадно вкушала обманчивую сладость земной власти, ее сестра получила из рук Бога траурное одеяние и рабство, она видела себя окованной железом, но зато избежала ловушек гордыни, которая порабощала Европу в течение трех столетий[443].

При всем различии исторических путей греков и русских Восточная церковь пережила общую судьбу. Грекам Провидение послало в качестве испытания турецкое господство, а русским – нашествие татар. Исторические экскурсы Стурдзы весьма условно соотносятся с исторической реальностью. Он искусно обходит все углы, связанные с русско-византийскими противоречиями. Например, говоря о таких важных событиях XV века, как заключение Флорентийской унии, падение Константинополя и окончание монголо-татарского ига, Стурдза явно не замечает обострения русско-византийских отношений этого периода, прежде всего в области религии. Осуждая византийское правительство за подписание Флорентийской унии, он пишет, что «это подобие союза было с ужасом отброшено греческой и русской церковью»[444]. Здесь автор проговаривается. С одной стороны, разделяя, пусть даже номинально, греческую и русскую церковь, он как будто солидаризируется со своими католическими оппонентами, которые всячески подчеркивали, что единой Восточной церкви не существует, а с другой стороны, он совершает явную натяжку, зная, что, в отличие от русского духовенства, византийское – по крайней мере, в лице своих иерархов – унию поддержало.

Иноверное иго позволило православию сохранить «все чудеса первоначальной церкви». Лишенные гражданского бытия греки жили в основном религиозной жизнью, а их епископы выступали не только в роли духовных наставников, но и мирских судей. Религия способствовала и сохранению греческого языка в иноязычном окружении:

Он оставался живым, потому что он был посвящен восхвалению Бога живого. Напрасно турок, с одной стороны, и итальянец, с другой, пытались его стереть и заставить исчезнуть[445].

В прямой связи с греческим языком находится славянский, язык, который «до десятого века был, кажется, только скоплением разнородных и бессвязных наречий. Перевод греческой Библии придал единство этому величественному и возвышенному языку, он раскрыл его гений, соединив с духом древности»[446].

За противопоставлением православия и католицизма у Стурдзы скрывается более глубокое противопоставление Востока и Запада, точнее – православного Востока (Россия, Греция) и католической Европы. Православие находится ближе к истокам истинной веры, поскольку оно лишено развития и благодаря этому сохраняет первозданную чистоту христианства. Западная же церковь впитала в себя все пороки разлагающегося Рима, его «земные плоды» и «обманчивые наслаждения мирской власти», и результатом этого стала схизма. Идея религиозного развития Западной церкви, которую отстаивает Местр, у Стурдзы интерпретируется как порча исходного добра в руссоистском понимании. Православная церковь выступает в роли здорового естественного начала, а Западная предстает как вобравшая в себя все пороки европейской цивилизации. Православная церковь сохраняет прочность социальных связей, только ей одной «надлежит в мельчайших частях политического тела перегонять живительный сок, мотивирующий действия отдельного человека, который в то же время не отделяет себя от себе подобных и не рвет никаких связей с обществом»[447]. Католическая церковь, рвущаяся к мирской власти, являет собой пример эгоизма и «антиобщественных принципов».

Полемизируя с Местром, при этом ни разу не называя его имени, Стурдза стремится постоянно повернуть против него его же оружие. Так, например, Местр, как и его единомышленник иезуит Розавен, постоянно отмечал ненависть русского духовенства к католикам. Стурдза же, со своей стороны, указывает на аналогичную ненависть «сектантов римского обряда» по отношению к православному духовенству и объясняет ее завистью к «тождественности культов, установленных в России и колыбели Христианства»[448].

Прозелитизму и деспотизму католических миссионеров Стурдза противопоставляет либерализм и терпимость православия: «Дух терпимости присущ учению и институтам православной церкви»[449]. Этот дух, воплощаясь в государственные законы, породил либеральную политику. Если европейский либерализм – всего лишь теоретическая конструкция, лишенная практического применения, то русский «либерализм, примера которому трудно найти где бы то ни было, вызван не безразличием, не страхом реакции или сопротивления. Это уважаемая система мудрого предвидения, соединенная с благородной безопасностью»[450].

Идея терпимости – одна из основных в книге Стурдзы, она направлена прежде всего против Местра и тех католических авторов, которые отождествляют религиозную терпимость с безразличием. Для Стурдзы терпимость обусловлена несовершенством человеческой природы. Людям недоступно знание абсолютной правды, они вынуждены довольствоваться лишь относительными истинами, но и эти истины даются человеку не сразу. Путь к ним лежит через терпимость:

Истина порождает справедливость, справедливость приводит к любви, а любовь разве совместима с нетерпимостью?[451]

Таким образом, терпимость находится у Стурдзы в окружении таких добродетелей, как истина, справедливость и любовь. К ним он добавляет еще спокойствие и силу. Отвечая на многочисленные выпады католических авторов против терпимости как проявления безразличия в религиозных вопросах, Стурдза утверждает:

Терпимость провозглашает спокойствие и безопасность силы и не может быть смешена с преступным безразличием, которое есть только симптом инерции, слепоты и страха[452].

Воплощением терпимости является православная церковь. Она сильна, ей нечего бояться, ее власть основана на любви, ее эмблемой является крест – «материальный символ силы, соединенной со стойкостью»[453]. Поэтому православию не надо бояться других конфессий, а русскому правительству не следует стремиться к культовому единообразию: «Единство культа еще не есть единство веры», поэтому «правительство должно быть терпимо в вопросах религии»[454].

Обязанность правительства уважать конфессиональные различия своих подданных обусловлена тем, что религия, как и иные потребности человека, предшествует образованию государства. Гражданский закон возникает из комбинации религиозных и естественных потребностей:

Иначе как сформировалась бы идея правительства без учета уже существующих нужд, климата, географического положения народа, без общих представлений о справедливости и несправедливости, природных чувств и, наконец, без религиозных мнений, которые предшествуют образованию нации[455].

Здесь Стурдза почти текстуально совпадает с Местром, писавшим в «Рассуждениях о Франции»:

Что есть конституция? Не есть ли она решение следующей проблемы: даны население, нравы, религия, географическое положение, политические отношения, богатство, хорошие и дурные качества данной нации; найти законы, которые ей соответствуют (I, 75).

Однако такое совпадение