Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

православной. За разделением названий стоит разделение церквей, нуждающихся в воссоединении. И тем не менее ни Местр, ни Стурдза не высказывают идей экуменизма. Для Местра вопрос решался соединением в католицизме всех христианских конфессий. Он не терял надежды, что православная церковь, как и англиканская, будет инкорпорирована в тело католической церкви. Сама эта церковь представлялась ему как социальный организм, находящийся в состоянии постоянного развития и обновления. При этом Местр сознательно отвергал принцип терпимости, который для него ассоциировался с религиозным безразличием. Позиция Стурдзы была последовательно антизападнической и антикатолической: для него православная церковь была единственной христианской церковью, сохранившей чистоту первоначального христианства, но при этом он призывал государство терпимо относиться ко всем вероисповеданиям, хотя его собственные высказывания в адрес католицизма и протестантизма явно не отличались терпимостью.

В целом Стурдза дает высокую оценку Местру как мыслителю, чьи идеи «составили школу во Франции и Германии»[553]. Здесь имеются в виду католические авторы 1830–1840-х годов Ф. Р. Ламенне, А. Розелли де Лорг, О.-Ф. Жербе, Й. фон Геррес, А. Лакордер, использующие в своих сочинениях интеллектуальное наследие Местра. Роль Местра в истории общественной мысли Европы, по мнению Стурдзы, состояла в том, чтобы «похоронить XVIII век»[554] и «разрушить суеверный культ, который еще недавно воздавали Локку, Кондильяку, Вольтеру и всем остальным лживым участникам Энциклопедии»[555].

На трудах Местра лежит «неизгладимая печать сильнейшей диалектики, горькой иронии, преданности делу религии и спиритуализму, сокровищницы знаний и разумного гнева»[556].

Не соглашаясь с Местром в сугубо церковных вопросах, Стурдза признает его несомненное значение в стремлении соединить религию и политику, теократию и свободу.

Глава шестая

«Если я буду принадлежать к какой-нибудь секте, то это будет секта независимых»

(Религиозный выбор С. П. Свечиной)

Софья Петровна Свечина принадлежала к той аристократической придворной среде начала XIX века, в которой переход в католицизм был довольно обычным явлением. Ее ближайшее окружение составляли принявшие католическую веру сестры Протасовы: Александра (Голицына), Вера (Васильчикова), Екатерина (Ростопчина), Варвара (не вышла замуж), Анна Ивановна Толстая (урожденная Барятинская), Варвара Николаевна Головина и др. Жозеф де Местр считал ее своим «лучшим другом». Поэтому на первый взгляд ничего удивительного в ее обращении нет. Однако слабая разработка вопроса как об общих причинах перехода многих представителей русской знати начала XIX века в католицизм[557], так и об индивидуальных особенностях каждого обращения делает необходимым тщательное исследование каждого конкретного случая. Софья Свечина в этом отношении представляет особый интерес. По словам ее биографа Руэ де Журнеля, «Свечина была не первой из русских, перешедших в католицизм в начале девятнадцатого века. Она не была и последней. Но, несомненно, она была наиболее выдающейся»[558].

Вопрос о пути Свечиной к католицизму не является очевидным. Чаще всего его связывают с влиянием Местра, хотя характер и сила этого влияния остаются неопределенными. Дочь Ф. В. Ростопчина Н. Ф. Нарышкина вспоминала:

Г-жа Свечина, женщина обширнейшего образования, играла в кружке моей тетки Голицыной роль баронессы де Сталь-Гольштейн. Ее почему-то считали педанткой, возможно, из-за того, что споры с нею графа Жозефа де Местра были понятны далеко не всем слушателям; но разве могла сия ученая женщина, которая знала почти столько же языков, как и знаменитый Меццофанти, которая изучала германскую философию и глубоко проникла в тайны богословия, могла ли она рассуждать о балах и туалетах? Добросердечная, сострадательная, набожная без ханжества, г-жа Свечина считала себя еще не вполне готовой для жизни небесной и, поддавшись в большей мере дружеским влияниям, нежели по внутреннему убеждению, восприняла католическую веру.

Далее мемуаристка продолжает:

Г-жа Свечина, о которой я говорила, несколько сопротивлялась, но в конце концов, несмотря на свой ум и ученость, все-таки совратилась, скорее, как я полагаю, благодаря не иезуитам, а графу де Местру, к коему она питала особливую приверженность[559].

Таким образом, Местр выступает в роли «совратителя» Свечиной, в жизни которой религия прежде не занимала большого места. А. де Пишар де Латур также отводит Местру решающую роль. По его мнению, именно разговоры с Местром стали причиной перехода Свечиной в католицизм:

Разговор был инструментом, который использовало Провидение для обращения г-жи Свечиной, и Местр был ее апостолом, апостолом, полностью скрытым под самой любезной и самой светской наружностью[560].

И хотя Местр в данном случае выступает уже не как «совратитель», а как «апостол», тем не менее ему по-прежнему отводится ведущая роль в обращении Свечиной.

Более сложную картину дает современная исследовательница Е. Е. Дмитриева. Не отрицая влияния Местра на усиление «симпатий С<вечиной> к католичеству», Е. Е. Дмитриева отмечает, что Свечину «терзали сомнения» и «она мучительно искала религ<иозного> смысла; пытаясь научно постигнуть историю христианства и ответить на вопрос об истинной церкви – в Риме или на православном Востоке»[561].

Говорить о влиянии Местра на Свечину имеет смысл лишь в том отношении, что сама она сознательно стремилась этого влияния избежать. Она боялась подменить религиозную истину, которую искала, логикой и интеллектуальным превосходством Местра, о чем писала в письме к нему:

Я часто думала, что ваше превосходство было скорее помехой, чем преимуществом для дела, которое вы с таким рвением защищаете, потому что был соблазн приписать силу доводов, которые вы приводите, силе вашего ума[562].

Для того чтобы разобраться в том, какую роль сыграл Местр в обращении Свечиной, необходимо начать с истории ее духовных исканий.

Свечина, урожденная Соймонова, по своему происхождению была тесно связана с петербургским миром русской культуры. Ее предки по обеим линиям принадлежали к тому дворянскому слою, который не только своим социальным и интеллектуальным положением был обязан реформам Петра I, но сам принимал активное участие в создании и просвещении молодой империи. Вся новейшая (начиная с Петра I) история России с ее головокружительными водоворотами фактически была семейной историей Соймоновых. Особым почетом в их семье пользовался брат деда Софьи известный в российской истории Федор Иванович Соймонов. Один из «птенцов гнезда Петрова», он был человеком универсального размаха: мореход и географ, писатель и историк, администратор и дипломат, он начал свою карьеру учеником Московской навигацкой школы, затем доучивался морскому делу в Голландии, по возвращении откуда был назначен мичманом на флагманский корабль «Ингерманланд», на котором плавал вместе с вице-адмиралом Петром Михайловым (Петром I). Федор Соймонов прожил долгую и непростую жизнь. После смерти Петра I продолжал его дело строительства и просвещения нового государства: воевал, вел переговоры, разоблачал казнокрадов, писал пособия по мореходству, изучал топографию Балтийского моря и т. д. В 1740 году по делу А. П. Волынского он был приговорен к смертной казни, «которая манифестом Императрицы была заменена наказанием кнутом и ссылкою в Сибирь в вечную каторгу с вырыванием ноздрей»[563]. После амнистии Соймонов