Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

что уже само по себе было ценным, но и возможность влиять на международную политику в нужном ему духе. Местр считал, что его новая должность ставит его в ранг государственного канцлера. Между тем сардинский посланник явно переоценивал роль, предоставленную ему царем. Если оставить в стороне версию французских авторов о том, что Александр видел в Местре пророка и в этом качестве приблизил его к себе, то окажется, что царь собирался использовать его как человека, пользующегося большим авторитетом в католическом мире и способного вести эффективную пропаганду среди европейских католиков в пользу России. В свою очередь, Местр был уверен, что это укрепит позиции католицизма в России. Во всяком случае, он мог считать своим несомненным достижением открытие в Полоцке иезуитской академии с правами университета. Фактически это был пятый по счету университет на территории России. Приняв предложение царя, Местр сразу же вызвался «поехать в Полоцк, чтобы увидеть это великое заведение… Эта идея была с жадностью подхвачена» Александром I (XII, 91–92).

8 (20) апреля состоялась неофициальная встреча Местра с Александром I. Планы наступательной войны еще не были оставлены, и поэтому разговор шел именно о том, что Россия первая начнет войну, хотя прямо об этом, разумеется, не было сказано. Первым, о чем Александр спросил Местра, были иезуиты. Местр еще раз изложил то, о чем он неоднократно писал, а царь читал: Общество Иисуса – это противоядие от революции, уже погубившей Европу и угрожающей России. Александра в данном случае интересовал вполне конкретный вопрос:

Считаете ли вы, что они расположены воздействовать на общественное мнение в Польше в нужном нам духе? (XII, 128).

Получив утвердительный ответ, царь перешел к самому важному для него вопросу – о войне. И здесь Местр повторил то, что он уже говорил Александру 5 марта на квартире Н. А. Толстого, – об опасности допускать придворных в армию. Сила Александра заключается в том, что он законный государь. Но продолжением этой силы является слабость, проистекающая из самой природы двора, в котором существуют «интриги, страсти и многовластие» (XII, 129). Слабость же Наполеона в том, что он узурпатор, но ее продолжением является сила его духа и железная воля, позволяющие ему гасить все заговоры и объединять воли всех в общую волю. На вопрос Александра – «Какие меры предосторожности необходимо принять, чтобы установить равновесие?» – Местр посоветовал заимствовать у Наполеона некоторые жесткие и быстрые меры, но не вредя при этом репутации своего великолепного царствования. Суть их заключается в том, чтобы «наказывать чаще и строже», но при этом и «награждать чаще и более торжественно» (XII, 139). Кроме того, нельзя обсуждать военные операции и слушать военные советы. Вообще не надо собирать людей для принятия решения. Этот совет был подкреплен афоризмом кардинала де Реца: «Кто собирает людей, тот их бунтует». Вполне достаточно выбрать одного человека, пользующегося монаршим доверием, и поручить ему вести войну. Но главная мера, от которой будет зависеть успех войны, – это пропаганда среди французов при их непосредственном участии: «Работать на Францию вместе с Францией».

Таким образом, речь явно шла о наступательной войне, и Местр смотрел на себя если не как на пророка этой войны («Я не пророк, но я твердо уверен, что Ваше Императорское Величество может без ложной скромности рассчитывать на успех»; XII, 132), то как на человека, ясно видящего ее конечную цель – реставрацию Бурбонов во Франции.

Начинать нужно было с Польши, и первым заданием, которое Местр получил, помимо переговоров с полоцкими иезуитами, было составление проекта восстановления Польши:

Император потребовал от меня составить план указа и манифест о восстановлении королевства Польского. Я это сделал (XII, 145).

В тот же самый день Местр представил царю свой проект манифеста и на следующий день получил ответ:

Я получил, граф, ваше письмо от вчерашнего числа. Со времени царствования покойного императора поляки наших провинций получили привилегию судиться по своим старинным законам. После этого я дал им некоторые другие льготы, но они не кажутся мне достаточно значительными, чтобы о них стоило упоминать в таком документе, как настоящий. Примите выражение моего уважения. Александр[200].

В тот же день, 9 апреля, Александр выехал к армии в Вильно[201], а Местр вскоре отправился в Полоцк для переговоров с иезуитами, где продолжил работу над проектом восстановления Польши. 8 июня он информировал своего адресата о том, что работа им уже сделана, и выражал сомнения в ее необходимости. Сомнения эти были вызваны затянувшимся молчанием царя и стремительным приближением войны. В течение пяти недель после последней аудиенции Александр I не давал о себе знать. Вероятно, сразу же по приезде в Полоцк Местр получил «очень вежливое письмо» из Вильно, написанное 14 мая[202], скорее всего Н. А. Толстым, уже не впервые выступавшим посредником между царем и сардинским посланником. В этом письме спрашивали, не нужны ли ему государственные бумаги (papiers publiques), и «настоятельно советовали поменять местопребывание» (XII, 158). Ответив, что он не двинется с места, пока не получит официального предписания, Местр, по его словам, «провел еще некоторое время в состоянии полного бездействия» (XII, 158).

Предчувствие немилости заставляло его смотреть на собственное пребывание в Полоцке скорее как на ссылку, чем как на службу, что приводило его в состояние близкое к отчаянию. В письме к сыну от 7 июня он писал:

Я не припомню никакого периода моей жизни, когда бы я был более одинок, более уединен и более отдален от всего живого и всего утешительного. Я провожу все дни в моем кресле и покидаю его только для постели (XII, 138).

Такое состояние длилось до 7 июля. Уже шла война, когда Местр получил предписание немедленно отправляться в Петербург. Письмо было «короткое, холодное и даже несколько неловкое (un peu gênée)» (XII, 158). Местр немедленно отреагировал («Я ответил 8 июля коротким письмом с легким налетом грусти») и отправился в Петербург. В столице он получил ответное послание, «написанное по приказу» и «полное таких знаков уважения и одобрения, что, по правде говоря, Сир, их неловко повторять» (XII, 160). Этим комплиментарным письмом царь, видимо, пытался как-то подсластить пилюлю. Но суть дела от этого не менялась: карьера составителя правительственных документов, едва приоткрывшись перед Местром, оборвалась столь же неожиданно, как и началась. Сам посланник Сардинии склонен был объяснять это перлюстрацией его дипломатической переписки, из которой следовало, что все известные ему государственные секреты России он передает своему королю Виктору Эммануилу I. Местр не считал себя виновным, так как с самого начала предупредил Александра I о том, что именно так он и будет поступать.

Однако причина, конечно, была не в этом. Изменились планы самого царя. В день своего отъезда