Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Имя Сперанского в «Главах о России» ни разу не упоминается, но вся записка Местра направлена против проводимых в то время в России реформ. Эти реформы (Местр прозрачно ассоциирует их с иллюминизмом) приближают Россию к революции. Понятию иллюминизма посвящена отдельная глава «De l’illuminisme», название которой на русский язык неточно переводится как «О Просвещении»[185]. Следует учесть, что Местр не использовал слово «Les Lumières», соответствующее русскому термину «Просвещение», для обозначения французской философии XVIII века. Вместо него он использует такие термины, как французский Philosophisme или немецкий Aufklärung, который переводит на французский язык как Illuminisme и дает следующее пояснение:

Истинный иллюминизм – это современная философия, привитая к протестантизму, то есть к кальвинизму; ведь можно сказать, что кальвинизм поглотил и ассимилировал все остальные секты. Вот почему иллюминизм свирепствует в Германии гораздо сильнее, чем где бы то ни было: протестантский яд сосредоточился в этих странах. Именно в Германии возникло и название великой секты. На своем языке заговорщики называли ее aufklärung, действие нового света, который пришел, чтобы рассеять тьму старых предрассудков; а французы перевели это слово как illuminisme (VIII, 331).

Вполне возможно, что этот термин является неологизмом Местра, или, во всяком случае, был таковым при его жизни. В «Словаре Французской академии» это слово появляется только в шестом издании 1835 года как существительное, образованное от Illuminé[186] и обозначающее «химерические мнения просвещенных. [Пример: ] Иллюминизм добился больших успехов в этой стране»[187].

«Иллюминизм» для Местра скорее синоним сектантства, чем просвещения, а подлинное просвещение в его религиозном значении может быть только универсальным и исходящим из единого центра. К тому же в русском языке того времени слово «иллюминат» часто выступало как синоним слова «заговорщик». Иллюминатом, например, называли Сперанского. Отмечая многозначность этого слова, Местр выделяет три основных значения. Первое – это «простое масонство» (franc-maçonnerie simple). В этой организации он не видит ничего плохого (VIII, 326). Во втором значении словом «иллюминат» называют мартинистов и пиетистов. Первых ошибочно считают последователями Сен-Мартена, в то время как «их название происходит от имени некоего Мартина Паскуалиса, жившего когда-то давно во Франции и умершего лет сорок, наверное, назад в Америке» (VIII, 327). Эти люди также, по мнению Местра, не внушают политической опасности (VIII, 330). Реальную угрозу для России представляют иллюминаты в третьем значении этого слова – современная Местру французская философия, то есть философия Просвещения (VIII, 330). Поэтому синонимом к слову «illuminisme» у Местра выступает слово «philosophisme», впервые фиксируемое в пятом издании «Словаря Французской академии» (1798) как «учение лжефилософов, которые, под предлогом освобождения от предрассудков, отвергают лучшие мнения и наиболее общепринятые принципы»[188]. В общеязыковом плане «философизм» противостоит как негативно окрашенное понятие нейтральному термину «философия». В текстах Местра эти понятия выступают как синонимы, имеющие равно пейоративный смысл, и оба противопоставляются христианству, как то, что разъединяет людей, тому, что их объединяет.

В итоге понятие «иллюминизм» включает в себя целый ряд разнородных идейных течений: масонство, мистицизм, протестантство, орден иллюминатов, просветительскую философию. Иными словами, под «иллюминизм» Местр готов подвести все, что не совпадает с католицизмом и представляет прямую угрозу для России и лично Александра I:

Ни один государь не был подвержен такой опасности, как русский император: ужасная секта, покрывающая ныне Европу, может сравниться с ядовитым растением, которое все более распространяет свой яд по мере того, как его пересаживают. Рожденная в Англии в крови Карла I, она породила огромное число вредоносных писателей. Вольтер пересадил ее во Францию, где она произвела то, что мы видели; наконец она пересекла Рейн и сегодня царит в Германии с такой силой, что заставляет трепетать (VIII, 312).

Эта секта распространяет науки, разрушает веру, под лозунгом свободы сеет анархию и низвергает троны.

Выводы Местра полностью противоречат духу проводимых реформ: необходимо сохранить крепостное право, ограничить доступ в дворянство людям низших сословий, ограничить преподавание наук, гармонизировать отношения католической и православной церквей, препятствовать распространению протестантизма и т. д. Аргументы, высказываемые Местром против реформ Сперанского, вряд ли могли повлиять на отставку последнего[189]. Тем не менее они были важны для царя. Ему необходимо было убедить самого себя в том, что государственные преобразования, проводимые Сперанским, не являются жизненной необходимостью для страны. Местр доказывал, что реформы не предотвращают революцию в России, а, наоборот, приближают ее[190].

Не одни только парадоксы Местра увлекли Александра. Ему, несомненно, понравился сам стиль изложения. В глазах царя и его придворных Местр выглядел хорошим оратором и страстным пропагандистом. Приближающаяся война, вне зависимости от того, будет она наступательной или оборонительной, ставила на повестку дня вопросы пропаганды. Разумеется, характер пропаганды должен был определяться характером войны. 22 января 1812 года М. Б. Барклай де Толли подал царю записку, в которой говорилось, что в случае вторжения русских войск в Европу «следовало бы постараться завоевать доверие народов Германии как в политическом, так и в моральном отношении; нужно убедить их в том, что эта война ведется не с целью завоеваний, а что она необходима для спасения всей Европы». Для этого уже сейчас нужно «посылать эмиссаров, чтобы подготовить почву». Пропаганду следует вести не только среди немцев, но и среди «итальянцев, тирольцев, швейцарцев, венецианцев» и, конечно же, французов. Причем на территории Франции пропаганда должна быть рассчитана как на республиканцев («Не составило бы большого труда заставить и жителей самой Франции задуматься о том рабстве, в которое они попали, они, всего несколько лет тому назад бывшие свободными и независимыми республиканцами»), так и на монархистов («А еще ранее – подданными гуманных и пользовавшихся любовью своего народа королей»).

Что касается Польши, то на Герцогство Варшавское пропагандистских усилий можно не тратить: «Достаточно будет нескольких успешных сражений, и вся Польша – в наших руках». Другое дело – польские земли, вошедшие в состав России. Но и здесь нужна не столько пропаганда, сколько дисциплинарные меры:

Совершенно необходимо восстановить порядок в наших польских провинциях; население этих областей принимает доброту правительства (осмелюсь сказать мало уместную) за слабость, позволяет себе открыто высказывать враждебные по отношению к нашему правительству взгляды и не прекращает тайных сношений с Герцогством Варшавским, которое имеет в их лице надежных агентов. Установив надлежащий надзор и строго наказав для примера нескольких человек, можно будет навести полный порядок. Я полагаю, что было бы очень полезно ограничить свободу сношений, которой пользуются под предлогом двойного подданства.

Если же война будет носить оборонительный характер, то на первый план выступает пропаганда среди своего населения:

Нужно постараться воздействовать на дух