Оно мне надо - Эмир Кустурица

Одной из самых впечатляющих его поездок был вояж в Венецию на фестиваль, где показывали «Долли Белл». В то время я служил в армии. Страх перед Венецией и большим миром он преодолевал при помощи «Веккья Романья»[74]. В конце концов пьяницы-любители – кинематографисты – попадали с ног и он остался один. Хотел заказать лед у итальянского официанта, но не знал, как это сказать. Сначала он махал руками, но официант его не понимал.

Наконец он выговорил:

– Прего, уно пиколо Гренланд[75]. – И решил больше никогда не уезжать из Сараева.

Сидран не любил наши фильмы. В сущности, он возненавидел их сразу после первых показов. Потому что фильм не пишется, а снимается. Угрюмый, он уходил с показов в «Ягомире»[76] и не желал со мной разговаривать. Заговорил, только когда фильмы получили признание. И не только это. Он присваивал идеи, в которых сомневался, пока мы писали сценарии. Однажды он увлекся и, философствуя, объяснял какому-то журналисту, что в детстве был лунатиком и с удовольствием разрабатывал сюрреалистическую черту в образе Дино из фильма «Папа в командировке». Позабыв, как мы в Дубровнике по ночам ругались из-за этого лунатизма. Он ни за что не хотел соглашаться на включение моих идей в сценарий, а когда деваться было некуда, выдавал их за свои. Я всегда понимал, что он с легкостью отказался бы от наших отношений, не будь кино прибыльным делом. Кино оплачивается намного лучше, чем поэзия, поэтому он, занимаясь написанием сценариев, жил более комфортно, чем его коллеги-писатели.

Другие фильмы, для которых Сидран писал сценарии, не принесли ему особого заработка. По этой причине, а также из уважения к Андричу, он хотел, чтобы мы сделали «Мост на Дрине». Единственная беда, что ему надо было ехать. Все дороги ведут в Венецию, где нас ждал римский адвокат Драшкович, человек, оформивший контракты на десятки фильмов. Он перевел Сидрану 30 000 долларов аванса за работу над сценарием. Деньги обрадовали Сидрана, но выглядел он напуганным. По дороге из Новой Горицы он, скорчившись на заднем сиденье микроавтобуса «Фольксваген», говорил о Сараеве.

Я уже несколько лет жил в Америке и Франции. Сидран был остроумен и постоянно бил себя правой пяткой по икре левой ноги и наоборот. Он признался, что у него от алкоголя отекают ноги и он чувствует возраст. Запах надвигающейся трагедии в Югославии он трактовал как воинствующий югослав. Гордился, что в Нише сказал Милошевичу: «Если это хорошо для вас, то хорошо и для нас».

Еще и добавил, что не понимает, откуда столько ненависти к сербскому народу. Я сказал ему, что чувствую себя Владо Петровичем, персонажем из его рассказа. Я заявил журналисту Милану Митичу, что это не годится, когда словенцы называют Милошевича Муссолини, пока еще не рассчитались с Тито, и, ей-богу, сказал я Сидрану, это выглядело, будто я признался, что предпочитаю русское дерьмо американскому пирогу. Он не обращал внимания на мои чувства, но ему всегда не нравилось, если я, даже в шутку, присваивал себе что-либо из его невеликих трудов. Похоже, в Сараеве ему было не очень-то хорошо из-за благосклонного высказывания в адрес Милошевича.

– Тут творятся какие-то грязные дела! – говорил Сидран. – Что касается меня, то православные мне нравятся в сто раз больше. У них попы женятся и заводят детей. Не то что католики! Всё, влипли мы, дорогой Эмир! Я постоянно получаю письма из восточной Боснии. Они грозятся крупными неприятностями, если я напишу сценарий к «Мосту на Дрине»!

Он производил впечатление человека, готового на все, лишь бы не возвращать деньги, которые Драшкович ему уже заплатил.

Мне показалось, что внезапная близость со мной была основана на потребности, чтобы я ему, так напуганному, повторял:

– Да ладно, Авдо, какой возврат денег!

Я принимал эту роль, и это его ненадолго утешило.

– Ты забыл, каково это – жить среди дикарей, дорогой Эмир!

Единственная, кто осточертел ему больше, чем восточно-боснийские мусульмане, была его жена Шахбаза.

Он сказал мне по секрету, что она занялась контрабандой и что он как писатель больше этого не потерпит:

– Для вида работает в Музыкальной академии для молодежи. Я туда, а она забила канцелярию джинсами, духами, всяким барахлом!

И тут я вспомнил, как много лет назад Шахбаза решительно отклонила мое предложение Сидрану сыграть Цвикераша в «Долли Белл».

Она сказала:

– Ты нормальный?! Где это видано, чтобы писатель играл? Ты, похоже, решил окончательно его унизить?

Вскоре после встречи в Венеции господин Драшкович заболел и умер. Вот так «Дрина» потерпела неудачу, а Сидран мог вздохнуть с облегчением: ему не пришлось возвращать деньги за ненаписанный сценарий. Вместо сценария к «Мосту на Дрине» Андрича спустя несколько лет, в конце войны, он сочинил стих: «Вся Дрина – наша Мекка и Медина». Сидран долгое время противился рифме в поэзии. Он с презрением смотрел на «рифмачей». Потребовалась гибель десятков тысяч бошняков, чтобы понять, что рифма не так уж и примитивна. По крайней мере, не настолько примитивна, как он думал, когда в национальных целях ее использовал Райко Ного. Я считаю, что строчка о Дрине как о Мекке и Медине была написана тем самым одним процентом Сидрана. Девяносто девять процентов остались неиспользованными для сценария, которому было не суждено появиться на свет, за него он получил деньги и купил дачу в Киселяке, Шахбазе – «Рено 4», и даже погасил этими деньгами многочисленные долги.

Из Венеции Сидран отправился в Сараево, а я – в Нью-Йорк. С собой я взял идею потихоньку становиться литературным героем Владо Петровичем. Хотя я никогда бы и не произнес фразу «Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог», я знал, что появление Милошевича вызывало столь резкие разногласия. Согласно этому разделению, те, кому нравится русское дерьмо, – за Милошевича и русских, а те, кто любит пироги, – за американцев! Именно так я понял это разделение Сидрана на православных попов и их коллег-католиков.

Только позже, когда я спорил с сараевскими боевиками о Тито и доказывал, что сначала был Тито и только потом Милошевич, волк съел осла. Особенно после интервью в «Дуге» и «Младости»[77]. Там на вопрос, кто победит в конфликте между Милошевичем и Шуваром, я ответил – Милошевич. Не осталось никаких сомнений, что я становлюсь Владо Петровичем, персонажем из произведений Сидрана. Следовательно, сербо-коммунистом с примесью четничества. Анонимы уже тогда слали моей матери письма, в которых ей сообщили, что она четническая сука и родила четника. Ситуация обострилась настолько, что даже и Сидран предлагал