Оно мне надо - Эмир Кустурица

Андрич, насаженный на перо

10 мая 1995 года

В начале девяностых годов в Сараеве население было немногочисленным и в кафе «Пиколо» в Башчаршии[78] могли втиснуться все желающие. Открылся Дом писателей, а в клозетах ресторанов и кафе валялись не только блюющие пьяницы. На полу находили все больше героиновых шприцев. Готовились первые свободные выборы[79], и все говорили: «Не дай бог, победят национальные партии», хотя думали и чувствовали обратное. Поэтому национальные партии и победили. Даже спустя долгое время после выборов, если бы кого-то из жителей Сараева спросили, за кого он голосовал, он бы ответил – за Марковича. Худший результат на этих выборах получили как раз реформаторы. Сидран был в списке реформаторов и проиграл какому-то мяснику.

После провала на выборах он больше, чем когда-либо, боялся шекспировской дилеммы: писать или не писать «Дрину», то есть возвращать деньги или нет, из-за давления со стороны [мусульман] восточной Боснии.

Летом, после избирательной катастрофы, мы с Сидраном и Здравко Гребо сидели на террасе кафе «Шеталиште». Говорили о том, что делать. Решения не нашли.

Мы боялись войны, и Сидран в конце концов сказал:

– Ну вас к черту, а я пошел к Расиму!

Он имел в виду либеральную партию, возникшую из молодежной организации[80]. Предчувствовал приближение войны и искал любое убежище. Верил, что в Боснии нечто под названием «либеральное» может быть спасительным.

До начала чудовищных жизненных испытаний пострадали бронзовые бюсты любимых писателей: первым среди них Бранко Чопич. Его мне было особенно жаль, поскольку «Ослиные годы» были первым прочитанным мной романом. Бранко трагически закончил свою жизнь, сбросившись в Белграде с моста через Саву. Второе убийство Бранко Чопича произошло в Босанска-Крупе. Представители ПДД[81] разбили его бюст и выбросили в мусорный контейнер.

Тогда Сидран часами просиживал в Доме писателей, и впервые я услышал, как рушатся его представления:

– Нехорошо, когда сносят культурно-исторические памятники, но позволь спросить тебя, дорогой ты мой, почему в Боснии больше нет памятников мусульманским бошняцким писателям?

Я ничего ему не ответил. Это сделал его приятель Бранко Чучак, который тоже пил виски за счет Весо Джорема.

– Мусульманских памятников нет, – сказал Чучак, – потому что закончились цемент и песок, все ушло на строительство мечетей.

В тот вечер мы говорили обо всем, но больше всего об оппозиции бошняцкой интеллигенции Дому писателей. К тому времени у нас уже случился инцидент на торжественном открытии. Я врезал поэту Махичу, который мешал церемонии открытия. Старейшина сараевской журналистики Сенад Авдич написал, что я сломал поэту два ребра. Тем вечером в ресторане у Весо Сидран сетовал, что несколькими месяцами ранее мы пригласили Райко Ного на открытие Дома писателей, и заявил, что тот шовинист. Он произнес это в оправдание своего национализма. Говоря о Райко, он покраснел. Правда, когда я сказал ему, что Ного били, били слишком много, он заплакал. Весо поставил перед ним новую бутылку виски, и история с бывшим другом была забыта. Он показал мне газету «Явност»[82] с фотографиями черепов детей и взрослых, найденных в карстовом провале в Пребиловцах[83].

– Ты видишь, мой Эмир, что они творят? Выкапывают мертвых спустя пятьдесят лет. – Его расстраивало, что даже его друг Вешович сотрудничает с такой газетой.

Сидран и его страх подвергались давлению с двух сторон. В сущности, это была одна сторона, это только казалось, что их две. На него давил Союз писателей Боснии и Герцеговины из-за Дома писателей, который напоминал им «Француску 7»[84], и газета мусульманской молодежи «Вокс». На первой полосе этой газеты появилось изображение Иво Андрича, насаженного на перо чернильной ручки. Чтобы напомнить нам, как Радисава из «Моста на Дрине» посадили на кол за разрушение моста. Это было предупреждение Сидрану, что его ждет та же участь, если он не перестанет есть свинину.

Еще до выборов эта газета писала о том, что сербы будут в «Мусульмании» гражданами второго сорта. Остроумие этих молодых людей вызывало улыбку на лице президента Изетбеговича. Он даже сфотографировался с этим номером для рекламы. Эти молодые люди ханджарской ориентации передо мной в долгу на всю оставшуюся жизнь. Передо мной и моей семьей. Они параллельно преследовали и Сидрана, и меня и в конце концов заставили его перейти на их сторону. Меня – нет, из-за врожденной слабости характера. На самом деле я никогда не верил, что они хотят гражданского общества и демократии, о которых все говорили. Я предоставил международному сообществу поверить им. Когда война началась в Хорватии, там уже крутились наблюдатели. Это те самые люди в белых костюмах, которые, где бы ни появились, не предотвращали войну, а наоборот, именно там она сильнее разгоралась.

Поэт уютно устроился в моей квартире

12 мая 1995 года

Вскоре после «насаживания на перо» в журнале «Вокс» Андрич пострадал и в Вишеграде[85]. Там снесли памятник нашему нобелевскому лауреату.

Когда я спросил одного приятеля, чем им помешал Андрич, он ответил:

– Ой, да ладно, просто Мурат Шабанович напился!

Накануне войны в Сараеве мало что с чем было связано. Лишь позже, во время войны, все стало связано со всем. Мусульмане страдали как никогда прежде, а в Сараеве книги Андрича сжигали даже те, кому не нужен был огонь, чтобы согреться холодными зимними ночами. Еще до того, как в военном Сараеве запылали собрания сочинений Андрича, его имя трепали по сараевским квартирам. Великий писатель был виноват во всем.

Даже моя встреча с президентом Изетбеговичем прошла под знаком Андрича. Мы встретились в квартире сына Изетбеговича и повели ничем не примечательный разговор. Он считал, что Милошевич находился под влиянием Добрицы Чосича, поэтому хотел, чтобы я их познакомил. Позже выяснилось, что это было бессмысленно. Кто-то другой уже спланировал грядущую войну. Кто-то, кто хорошо знал, как это делается. Так что все встречи важных людей превратились в чистый абсурд.

По мере развития войны представление обо мне как о человеке, которого следует убить, становилось все явственнее. Чем больше я говорил, тем больше меня демонизировали. Такой образ в глазах простых людей в Боснии настолько раздулся, что в конце концов я понял: только очень крупный провал может вернуть мне человеческий облик. Все остальное было напрасно. Даже если бы я согласился на список всего того, что мне, как благонамеренному человеку, следовало сказать, чтобы меня снова воспринимали как человеческое существо, все это было бы напрасно. Тогда они меня спросили бы: «А что же ты,