Возвращение в Сад - Шакти Гавайн

Бога. В то время этот показавшийся нелепым совет вызвал во мне только бурю негодования, но впоследствии я не раз признавала в нем глубокую изначальную истину. Как бы мне хотелось, чтобы он узнал, насколько тогда был прав.

Другим моим любимцем был м-р Гилл, учитель латыни. Я изучала латынь все три года, проведенные в старших классах, так что каждый год попадала в его класс. Это был молодой рыжеволосый здоровяк-ирландец, который поначалу готовил себя к карьере священника, но потом решил жениться и стал учителем в средней школе. Сразу было видно, что он любит детей, и с ним было очень весело. Мы как можно быстрее разделывались с латынью и большую часть урока обсуждали последние события, спорили на политические и философские темы.

Все это происходило в 1963—66 годы, когда разгоралась и набирала обороты вьетнамская война, порождавшая в обществе массу противоречий. Я придерживалась резких антивоенных взглядов, участвовала в демонстрациях и писала письма редактору городской газеты. М-р Гилл считал войну правильной и необходимой, поэтому у нас с ним дня не проходило без жарких споров, в которых одни ученики принимали участие, а другие, должно быть, считали, что мы просто свихнулись, и с нетерпением ждали звонка. Я обожала его уроки и до сих пор благодарна ему за предоставленную возможность обсуждать важные проблемы и высказывать свои чувства и мнения. Подавая заявление о приеме в колледж, я попросила его написать рекомендательное письмо и была совершенно потрясена, узнав, что в этом письме он усмотрел во мне задатки «одной из самых великих женщин нашего века». Даже сейчас, когда я пишу эти строки, у меня слезы наворачиваются на глаза. Спасибо вам, мистер Гилл, за такую высокую оценку.

Когда мне пошел семнадцатый год, я в самом начале выпускного класса решила, что пришла пора расстаться с девственностью. Одна из моих подружек успела совершить этот прыжок, и мне не хотелось от нее отставать. И я начала встречаться с молодым человеком девятнадцати лет, служившим на флоте, чья часть была расположена по соседству. Джим был умным веселым парнем, немного бунтарского склада (он от души ненавидел флот), и я ему по-настоящему нравилась. Он-то и показался мне хорошим помощником в достижении поставленной цели.

По-видимому, чисто интуитивно мама как раз в эту пору решила меня приструнить и ввела строгий комендантский час — во что бы то ни стало я до полуночи должна была являться домой, даже по выходным. Вот тут я и устроила свой первый бунт. Я послушно возвращалась до полуночи, ждала, пока мама уснет, после чего вылезала через окно прямо в объятия поджидавшего с машиной Джима. Само собой, поздней ночью пойти было некуда, поэтому мы колесили в машине по окрестностям, парковались где-нибудь в укромном местечке и пускались во все тяжкие. Вот такой был антураж моего первого сексуального опыта — заднее сиденье машины. Как и всякий первый опыт, особого удовольствия он не доставил, но мне было приятно осознавать уже одну дерзость этого поступка.

Мы с Джимом продолжали встречаться, и по мере накопления опыта секс получался все лучше. К сожалению, с типичной для юной девушки наивностью я умудрилась забеременеть уже на второй месяц наших свиданий.

Беременность

Я все еще боролась с затаенным экзистенциальным отчаянием и понемногу начала задумываться, а стоит ли следовать по намеченному жизненному плану, который открывался передо мной широкой дорогой, — поступить в хороший колледж, получить какую-нибудь профессию и строить карьеру. Забеременев, я стала мечтать не о колледже, а о том, как выйду замуж за Джима и стану матерью семейства. Эта полная перемена жизненных планов очень меня привлекала.

В этот момент мама догадалась о моей беременности, и у нас состоялся долгий разговор. Она уговаривала меня хорошенько подумать, и в конце концов я решила, что пока не готова заводить ребенка. В те времена аборты в США все еще были запрещены, и я рисовала в воображении жуткие картины подпольных операций где-нибудь на задворках. Однако в Швеции и Японии аборты были совершенно законным делом. Мама посоветовалась с друзьями, и одна ее подруга-японка предложила устроить для меня вполне легальный аборт через ее сестру, жившую в Японии. Мы с мамой решили, что лучше мне отправиться туда и пройти через легальную операцию, чем рисковать здоровьем, делая подпольный аборт здесь. Сама по себе операция почти ничего не стоила, но перелет туда и обратно был очень дорог. Мама могла оплатить билеты только для меня одной.

Джим расстроился, потому что собирался на мне жениться и обзавестись ребенком. Я же чувствовала, что это его желание отчасти было обусловлено отчаянным стремлением иметь уютную отдушину, позволявшую как-то скрасить унылую жизнь военного моряка, и мне совершенно не хотелось взваливать на себя эту ношу. И вот, с наступлением весенних каникул я объявила всем, разумеется, кроме моих закадычных подружек (они-то знали все), что еду в Японию навестить родных, и уехала.

В токийском аэропорту меня встретила сестра маминой приятельницы, пожилая японка, немного говорившая по-английски, и отвезла меня в частную клинику молодого японского акушера-гинеколога.

Доктор английского не знал. Клиника не отапливалась и вообще выглядела довольно примитивно. Вся ситуация настолько не походила на то, что рисовалось в моем воображении (а я представляла себе большое белое здание), что я запаниковала.

Извинившись, я вышла в ванную комнату. Туалет в ней оказался устроенным на азиатский манер, с отверстием в полу, над которым надо было приседать. Словом, все было донельзя странным и чужим. Последней каплей стала заклиненная дверь, которая никак не выпускала меня из ванной. Я заколотила в нее кулаками и разревелась в голос. Мне казалось, что вот здесь, в этом чужом месте, я и умру, а вокруг меня не будет ни одного родного лица.

Из ванной меня в конце концов вызволили, и я тотчас позвонила маме. Представляю, как должно было ее встревожить мое взвинченное состояние, но она сумела взять себя в руки и заговорила со мной спокойным, ободряющим тоном. И я понемногу успокоилась. Доктор и переводчица уговорили меня хорошенько выспаться.

На другое утро врач сообщил, что мне предстоят две операции — одна утром, другая вечером. Он сделал мне общую анестезию и выполнил первую процедуру. Весь день я чувствовала себя просто ужасно. Вечером была сделана вторая операция, после которой мне стало гораздо лучше. Я до сих пор понятия не имею, почему все было сделано именно так.

Несколько дней я провела в клинике, постепенно приходя в себя, и за это время