Возвращение в Сад - Шакти Гавайн

сосредоточиться на музыке. С ним явно творилось то же самое, и вскоре наши скрипичные уроки превратились в серьезные разговоры о жизни вперемежку со страстными поцелуями. Несколько недель мы появлялись на людях вместе. Он брал меня на вечеринки к друзьям-интеллектуалам, которых мое появление донельзя позабавило. Будучи интеллектуально развитой не по годам, я тем не менее оставалась прежней наивной четырнадцатилетней девчонкой, а он был девятнадцатилетним умником. Я витала в романтических облаках и понятия не имела, что он видит во мне. Как бы то ни было, со временем он явно одумался и резко оборвал все встречи и звонки. Звонить ему самой мне было неловко. Концертный сезон закончился, и больше я его не видела.

На этой новой для меня любовной арене явственно начала прорисовываться все та же модель любви и разлуки. Эффект оказался сокрушительным, и я впала в депрессию чуть ли не на грани самоубийства. Острая эмоциональная боль вплеталась в недавно открытую экзистенциалистскую философию, и я начала всерьез сомневаться в смысле жизни. Не найдя такового, я погрузилась в бездну отчаяния и безнадежности. Впервые в жизни я утратила интерес к школьным занятиям. Я сидела в классе, тупо уставившись в пустоту, или неприкаянно бродила по дому. Встревоженная моим состоянием мама отправила меня к терапевту, который включил меня в группу таких же проблемных подростков. Там было довольно интересно, и кому-то группа, возможно, даже помогла, но моя депрессия продолжалась несколько месяцев и периодически обострялась в последующие годы. Желание непременно быть отличницей ко мне так и не вернулось. Я по-прежнему получала хорошие оценки, так как учеба давалась мне без особого труда, но выкладываться так, как прежде, уже не хотелось.

Отчасти причиной всему этому была обычная подростковая меланхолия, отчасти — всплывшая на поверхность неутоленная детская боль (которая, возможно, таится в основе всякой подростковой меланхолии).

На другом уровне я переживала подлинный духовный кризис. Эмоциональное отчаяние принуждало меня взглянуть в лицо пустоте той жизни, какой я жила, — жизни, сосредоточенной на интеллектуальных и чисто внешних устремлениях и мало связанной с высшей сущностью. Без этой внутренней духовной связи жизнь кажется лишенной смысла, и мы пытаемся бежать от этого ощущения, еще усерднее занимаясь тем, что может дать нам удовлетворение. К тому времени я уже начинала видеть, что вещи, казавшиеся прежде значительными, сами по себе никогда не приведут меня к самореализации. Любовные связи, успех, преклонение окружающих, деньги, образование и даже творчество и служение людям, — как бы замечательны они ни были, не могли придать моей жизни ни смысла, ни цели. В то время я не знала, чего мне недостает. Я просто знала, что если в жизни больше ничего нет, то жить дальше не стоит.

Несмотря на все попытки отвлечься от мрачных мыслей, отчаяние несколько лет упорно держалось на поверхности сознания, подталкивая меня к новым открытиям.

Теперь я знаю, что каждый человек рано или поздно так или иначе должен пройти через такой кризис. В восточной философии это называется «разрыв пелены иллюзий». Мы должны заглянуть за пределы мира форм, чтобы открыть для себя всю полноту мира духа. В процессе этого перехода мы как бы погружаемся в кромешный мрак — мрак страха перед тем, что за пределами наших физических ощущений нет ничего. Отважившись заглянуть в глубины этого страха, мы в конечном счете приходим к лицезрению могущества, красоты и любви великого духа, который живет во всем сущем.

Отрочество

Для своих лет я всегда отличалась довольно высоким ростом (к двенадцати годам я вытянулась почти до своих нынешних пяти футов девяти дюймов), так что большинство мальчишек-ровесников были ниже меня. Поэтому, поступив в среднюю школу (которая в Сакраменто начиналась с десятого класса), я несказанно обрадовалась при виде подросших за лето сверстников. В школе училось много ребят старшего возраста, так что рослых парней в коридорах было полным-полно.

Моя сердечная рана в конце концов зажила, когда я начала встречаться с Риком, смышленым симпатичным мальчиком моих лет, который всегда мне нравился. Так завязался мой первый длительный роман. У нас было много общего, и мы по-настоящему любили друг друга. Нам было по пятнадцать лет, водительских прав у нас еще не было (предмет бесконечных огорчений — мы страстно желали заполучить этот высший символ взрослой самостоятельности), поэтому мы ездили друг к другу на велосипедах и ходили в кино, или (Боже сохрани!) даже удирали подальше от родительского ока. Его родители чувствовали глубину наших взаимных симпатий и были обеспокоены возможностью возникновения чрезмерной эмоциональной или сексуальной связи. Мы обменивались страстными ласками, но в те времена как-то было не принято начинать сексуальную жизнь в столь раннем возрасте, поэтому до секса дело так и не дошло. В конце учебного года мы расстались, потому что были слишком молоды, чтобы поддерживать прежнюю силу наших чувств. На другой год я стала встречаться с очень милым парнишкой из местного колледжа, который, после того как мы расстались, в конце концов женился на моей лучшей подруге.

Подружки значили для меня ничуть не меньше, если не больше, чем друзья. Я крепко подружилась с четырьмя другими девочками — Ивонной, Бев, Сэнди и Кэти, — и из нашей пятерки получилась замечательная команда. Большую часть времени мы проводили вместе, делясь всеми тайнами. По выходным мы часто ночевали у одной из нас, болтая ночь напролет и громко хохоча до колик в животе. Иногда мы затевали разные безумные выходки — тайком выбирались из дома среди ночи и устраивали дикие пляски в парке, словно бешеные вакханки. Само собой, мы без конца обсуждали своих ухажеров и все, что узнавали и испытывали сними. Мы говорили обо всем на свете, особенно о смысле жизни и о том, как сложится дальше наша жизнь. Эти мои подруги были совершенно особенными девушками, и я всегда вспоминаю нашу закадычную дружбу с невыразимой нежностью. Сэнди, впоследствии сменившая имя на Сонору, лет до тридцати оставалась моей ближайшей подругой.

Огромное влияние на мою жизнь оказали несколько любимых учителей. Одним из них был м-р Лэйхи, мой консультант и учитель английского языка, который сумел разглядеть во мне интеллект и творческую жилку и очень поддержал меня в тот момент, когда я отчаянно нуждалась в поддержке. Он сказал, что у меня «легкое перо» (то есть я легко и хорошо пишу), и всячески поощрял мое самовыражение в сочинительстве. Он был истым католиком и однажды, когда в душе моей царило полное смятение и отчаяние, сказал, что мне необходимо найти