Возвращение в Сад - Шакти Гавайн

просто влюбилась в доктора и его семью. Все они были очень добры со мной, по-видимому жалея молоденькую американку, оказавшуюся без родных так далеко от дома. Его жена готовила для меня всякие вкусные вещи, стараясь кормить меня американскими блюдами, хотя мне больше нравились японские. Две его маленькие дочки ежедневно навещали меня после школы. А перед самым отъездом он пригласил нас с опекуншей на чашку чаю к своим престарелым родителям, которые жили вместе с ним в домишке из рисовой бумаги по соседству с клиникой. Никогда не забуду, как стояла перед кланявшимися до земли низкорослыми японцами (правила вежливости требуют быть ниже собеседника), чувствуя себя чуть ли не великаншей. Я глубоко благодарна этим людям за доброту, и, когда я уезжала, мое сердце переполняла любовь к ним.

Мама рассудила, что коль скоро деньги за поездку в Японию и так заплачены, то заодно я вполне могла бы развлечься и обогатить свой культурный запас. Она устроила для меня трехдневную экскурсию вместе с другими американцами в прекрасный древний город Киото. Мои гормоны понемногу возвращались в прежнее русло, и настроения сменяли друг друга, словно океанские волны, — от эйфории до бездонного отчаяния. Рассказывать, что меня на самом деле привело в Японию, было нельзя, и от этого было как-то не по себе. Но Киото мне очень понравился. Изящная красота садов и храмов нашла глубокий отклик в моей душе. Все вокруг казалось давно знакомым, и мне ужасно захотелось приехать сюда еще раз.

На обратном пути из Японии я на несколько дней остановилась в Гонолулу. Наш туристический агент зарезервировал для меня самый недорогой номер в отеле, расположенном прямо на пляже Вайкики, где в те времена было всего несколько отелей и царил безмятежный покой. Номер тогда стоил всего восемь долларов в сутки! Я прибыла туда в пасхальное воскресенье, последний день весенних каникул. Отель был полон, но большинство постояльцев в то утро уехали, он сразу опустел, и администратор дал мне один из лучших номеров за ту же цену! Номер находился на самом верхнем этаже, балконы выходили на обе стороны, на полулежал изумительный бирюзовый ковер точь-в-точь как морская вода, но венцом всему была громадная золотая кровать. Мое потрясение не уступало по силе удовольствию.

Короткое пребывание на Гавайях благотворно повлияло на мое тело и душу. Нежный, напоенный теплом воздух, яркое приморское солнце проникали в каждую клеточку. Там я познакомилась с Эдди, симпатичным биржевым маклером из Нью-Йорка, который, должно быть, почувствовав мою неприкаянность, взял меня под свое крыло, показывал окрестности, не пытался забраться ко мне в золотую постель и на прощание одарил меня непорочным романтическим поцелуем.

Вообще говоря, вся эта поездка оставила в душе образ одинокой беззащитной девушки, пустившейся странствовать по свету и увидевшей заботу и душевную теплоту тех, с кем довелось встретиться. Это был очень сильный опыт веры в себя и других людей. Я знала, что никогда не смогу отблагодарить тех, кто пришел мне на помощь, но дала обет оделить таким же теплом тех, кто в ней нуждается.

Колледж

Лучшие мамины друзья Том и Дельфина Фрейзер, бывшие для меня все равно что дядей и тетушкой, окончили колледж Рид в Портленде, штат Орегон, и я давно мечтала поступить именно туда. Рид не только отличался самыми высокими в стране академическими стандартами, но и задолго до того, как в конце 1960-х волна радикализма захлестнула все студенческие городки, был широко известен как творческое, радикальное и нетрадиционное учебное заведение. К моей великой радости я была принята и осенью 1966 года уехала в колледж.

Рид — это небольшой (в то время там было 900 студентов) частный колледж, расположенный посреди утопающего в зелени удивительно красивого студенческого городка в жилом районе Портленда. Первый год я прожила в замечательном старинном каменном общежитии на территории городка. Учиться в Риде было очень интересно, так как все его обитатели — от профессоров до студентов, были на удивление талантливы. Несмотря на сугубо академическую ориентацию, ученые звания никогда не возводились во главу угла и всячески поощрялись свобода духа, творческое мышление и действие. Там было немало выдающихся личностей — как преподавателей, так и студентов. Моя жажда знаний, несколько подавленная в школе, пробудилась с новой силой. Я была в восторге оттого, что начинаю взрослую жизнь в таком замечательном месте.

Не обошлось, правда, без синяков и шишек. До этих пор я привыкла, что меня, такую умницу, все время гладят по головке. Я привыкла всегда быть на первых ролях и, чем бы ни занималась, неизменно была в числе лучших. В Риде все были, как минимум, такими же умниками, а многие даже превосходили меня по уму и образованности. Многие студенты учились в частных школах на восточном побережье и вышли из их стен с налетом этакой старосветской интеллигентности, до которой мне было как до небес. В скором времени я обнаружила, что не могу просто так написать курсовую работу и автоматом получить пятерку. Для этого требовалось основательно потрудиться, да и то не всегда получалось хорошо. Все мое представление о себе как о блестящей интеллектуалке было поколеблено до основания.

Учеба в колледже началась с неприятного инцидента. Как я уже говорила, Рид был форменным рассадником радикализма, а 1966 год как раз ознаменовался его резкой вспышкой. Я не замедлила вступить в студенческую группу противников вьетнамской войны и стала активно ходить на демонстрации. Однажды вечером было назначено особенно многолюдное выступление. Тогдашний вице-президент США Губерт Хэмфри должен был присутствовать на банкете, устроенном портлендской верхушкой для сбора средств на избирательную кампанию. Перед зданием, где проходил банкет, мы затеяли демонстрацию, которая началась довольно мирно, но приобрела угрожающие формы, когда на нас стеной двинулись полицейские в касках. Поднялась страшная сумятица. В какой-то момент молодой парень, участник демонстрации, рухнул на землю прямо передо мной, а коренастый полисмен принялся бить его ногами. У меня в руках был плакат, и чисто рефлекторно я с силой опустила его на голову полисмена. Плакат был картонный, а на полисмене была каска, так что удара он и не заметил, но видевший это другой полицейский подбежал ко мне из-за спины, схватил и поволок к арестантскому фургону.

Пожалуй, в революционные героини я не гожусь, потому что, к своему стыду, до смерти перепугалась и бессвязно залепетала что-то вроде «Я не хотела, я не хотела!» (А я действительно не собиралась бить полисмена, моя реакция была чисто интуитивной.) Никогда не забуду брошенной