Официантка для Босса - Никки Зима

Его волосы — искусственно растрёпанные, будто он только что вышел из-под рук стилиста, который старался создать эффект «лёгкой небрежности».

Дорогая кожаная куртка, хоть и слегка потрёпанная на локтях — специально, чтобы добавить «бунтарского шарма».

Джинсы, сидящие так идеально, что ясно — их выбирали долго и с пристрастием. И глаза. О, эти глаза!

Большие, тёмные, с густыми ресницами, в которые, кажется, специально подведён карандаш — чтобы придавать взгляду томную глубину. В них горит искорка авантюризма и лжи.

Он улыбается. Улыбка обаятельная, такая, от которой у глупых девочек (и не очень девочек) подкашиваются ноги. Улыбка, которая говорит: «Я плохой мальчик, но для тебя я могу стать хорошим».

— Алинка, — говорит он, и его голос обволакивает, как тёплый шоколад, — сколько зим, сколько лет.

Я молчу, сжимая ключи в кармане так, что они впиваются в ладонь. Он делает шаг вперёд, и от него пахнет дорогим парфюмом с нотками чего-то пряного и опасного.

— Что, не рада меня видеть? — он наклоняет голову, и его взгляд скользит по моему новому пальто, по босоножкам, — я слышал, ты взлетела. Пересела из зала ресторана прямо в… — он делает многозначительную паузу, — в «Рейндж Ровер».

Он выдерживает паузу, позволяя мне оценить, как ловко он владеет ситуацией, как легко читает меня. Его уверенность — это броня, под которой скрывается патологический врун и игрок, проигравший всё, включая совесть.

Но я-то знаю. Знаю, что за этой картинкой «плохого парня» скрывается пустота. Альфонс, который живёт за счёт чужих чувств и чужих кошельков. Гипнотизёр, который заставляет женщин верить, что именно они — та самая, ради которой он исправится.

И самое мерзкое — что где-то глубоко внутри, под слоем злости и обиды, что-то ёкает. Проклятая память тела, которое помнит его прикосновения. Память сердца, которое когда-то верило его сказкам.

Но сегодня это сердце заковано в лёд. Сегодня я не та глупая девочка, которую он когда-то бросил, забрав последние деньги «до зарплаты».

Я смотрю на его ухоженные руки, на очень дорогие часы, которые он явно демонстрирует.

И понимаю — у него появилась новая «спонсорка». Или он уже проиграл и её деньги и теперь ищет следующую жертву.

— Дмитрий, — говорю я, и мой голос звучит холодно и ровно, как лёд, — ты ошибся подъездом. И девушкой.

Его улыбка не дрогнет. Он привык к сопротивлению. Для него это — вызов, азартная игра.

— Вот как? — он делает ещё шаг, сокращая дистанцию. Его дыхание касается моего лица, — а по-моему, я как раз там, где нужно.

— Отвали! А то сейчас получишь струю перечного газа из баллончика! Я не шучу, — и запускаю руку в сумку.

На самом деле я беспардонно вру, никакого баллончика у меня нет. Я просто блефую, идя по краю обрыва.

Как ни странно, Димка отступает. Он делает шаг назад, поднимает руки в том самом подчеркнуто-безобидном жесте, который он всегда использует, когда хочет казаться милым и несчастным.

Его пальцы, ухоженные, с идеальным маникюром, взмывают в воздух, будто он сдаётся перед вооружённым до зубов спецназом, а не перед одной мной с воображаемым баллончиком.

— Ой-ой-ой, что ты, что ты? — его голос становится густым, медовым, таким сладким, что у меня на зубах тут же появляется кариес.

Он смотрит на меня с поддельным умилением, будто я капризный ребёнок, устроивший истерику.

— Успокойся, родная. Я же не чужой. Я просто соскучился по тебе. Соскучился по твоим глазкам, по твоей улыбке…

Я смотрю на эту фальшивую мимику, на эти губы, которые произносят такие правильные, такие отрепетированные слова, и меня тошнит. Димка никогда не приходит «просто так». Он — человеческий эквивалент жадности: появляется, когда что-то нужно, и говорит то, что ты хочешь услышать.

— Хватит, Дмитрий, — прерываю я его сладкий поток. Голос мой всё ещё дрожит от адреналина, но я стараюсь выдать его за праведный гнев, — включил режим «несчастный мальчик»? Не пройдёт. Говори сразу, что тебе нужно. Денег? Или твоя новая пасси́я выгнала тебя на мороз, и тебе негде переночевать?

Его глаза на секунду теряют сладкое выражение, в них мелькает холодная сталь. Но тут же он снова надевает маску раскаявшегося грешника.

— Как ты можешь так говорить, Алина? — он даже губы надувает, как обиженный ребёнок, — я думал о тебе. Всё время думал. И вот, увидел тебя в интернет… Ну, в соцсетях… Такая знаменитая стала! Моя девочка!

Он делает паузу, давая мне проникнуться моментом. А потом его голос меняется. Он становится тише, доверительнее, но в нём появляются острые, как лезвие, нотки.

— Хотя, знаешь… — он задумчиво проводит рукой по подбородку, — странная какая-то слава у тебя вышла. То ты Алина, скромная труженица, юрист, то вдруг — Ирина Шкет, инфлюенсерша. Люди такие любопытные… Начнут копать, задавать вопросы. Кстати, как у тебя с авторскими правами? А у меня, вот беда, столько старых фоток на телефоне осталось. Вот ты в одном фартуке на голое тело готовишь мне завтрак. А вот мы с тобой на кухне в бомжатнике, помнишь, когда у нас денег не было? Мило так. Очень… душевно.

Он показывает фотку, где я убираю обгоревшую комнату в коммуналке — единственное доступное бесплатное жильё, когда он прятался от кредиторов, которых кинул.

Меня бросает в жар, а потом в холод. Он не просто так пришёл. Он пришёл с козырем. И этот козырь — я сама. Та, настоящая, которую он знал.

— Представляешь, — продолжает он, и его голос снова становится бархатным, но теперь это бархат, которым обтянут кинжал, — какой хайп поднимется, если я всё это выложу? С подписью: «Настоящее лицо инста-дивы Алины не инстахамки». Твои новые друзья из высшего общества, твой… как его… Волков… Уверена, им будет очень интересно узнать, что их звёздная невеста как и с кем на самом деле жила.

Он делает паузу, чтобы посмотреть, как его слова достигают цели. И они достигают. У меня перехватывает дыхание. Он прав. Эти фото, эта история — всё, что я пыталась оставить в прошлом, — могут разрушить всё, что сейчас происходит.

Пусть это и фарс, пусть я и «невеста по контракту», но мне почему-то до дикой боли не хочется, чтобы Никита увидел меня такой… униженной. Увидел ту жизнь, от которой я сбежала.

— Ты… мразь, — выдыхаю я, и в голосе слышится злость.

Димка улыбается. Он знает, что попал в цель. Он снова выигрывает.

— Я не мразь, я — часть тебя и твоего прошлого, Алинка.