Официантка для Босса - Никки Зима

И этот кузен Кирилл… Гадина редкая. Сразу видно. Волков прав насчет него. Улыбка масляная, а глаза пустые, как бутылка после его же корпоратива.

Кстати, не смотря ни на что, маман Волкова мне понравилась.

Никита прерывает мой мысленный разбор полётов.

— Я смотрю, Кирилл тебе тоже не понравился? — в его голосе я слышу усталую иронию.

— Он очень милый, — поворачиваюсь к нему, — в отличие от вас. Вот если бы он предложил мне замуж, то я пошла бы не раздумывая, без контрактов и свадеб. Была бы Кириллу верной декабристкой.

Хочу побольнее уколоть Волкова. Но боюсь, это безнадёжно.

Он коротко смеётся.

— Я смотрю, тебе уже начинает нравиться быть моей невестой. Может, и вправду станешь моей женой? Судя по накалу страстей, ты уже почти вжилась в роль.

Я фыркаю так, что, кажется, у меня из глаз вылетают искры.

— А вот хрен вам, дорогой! Забудьте про поцелуй. Это был просто вызов вашему обществу самовлюбленных старперов. У нас контракт и ничего личного. Я просто спасла вашу репутацию. Не забудьте учесть это в бонусной программе при расчете!

— Да брось, тебе понравилось.

— Ни хрена! Ошибаетесь, Волков. Не для вас этот бутон растили!

Он поднимает бровь.

— А для кого? — искреннее любопытство в его голосе забавляет.

— Для честного и достойного мужчины! Который не покупает себе невест, как последный пакет гречки в магазине по акции!

— Разве я недостоин? — он делает театральную паузу. — Мордой не вышел? Нищеброд? Или что?

— Дело не в этом! — я взрываюсь. — Вы — высокомерная сволочь, которая привыкла добиваться всего деньгами и обманом! Плюс у вас в подарок от бывшей скоро появится наследник! На хрен мне нужен олигарх с таким прицепом? Я что, в приюте для брошенных миллиардеров работаю?

— Послушай, ты же не серьёзно? Это был цирк. Какой ребёнок? Ты видела, она еле-еле на ногах стояла. Разве будущая мать будет напиваться, зная, что она беременная? Да и шпехались мы с ней в последний раз год назад, если не больше.

— Избавьте меня от душещипательных подробностей вашей интимной жизни.

— Да брось, признайся, что эта часть жизни богатых и знаменитых всегда интересна публике. Не зря самые успешные блогеры делают свои бабки на теме: кто, кого, когда, куда…

— Волков, может вам подарить книгу «Как перестать быть мудаком года?»

— Ладно, не хочешь — не буду.

Он молчит. Смотрит на дорогу. А потом… мой живот начинает предательски урчать.

Точнее не просто урчит, а громогласно, как иерихонские трубы, возвещает вселенной, что его хозяйка проголодалась.

— Я хочу есть, — заявляю я, пытаясь голосом заглушить эти раскаты грома, — остановите у той палатки с шаурмой.

Никита морщится, смотрит на меня так, будто я предложила ему съесть лимон.

— Ты правда будешь это есть? — на его лице написано неподдельное отвращение. — Это же… фу. Посмотри, кто там готовит! Да это же…

— Остановите, Волков! — перебиваю я его. — Или ищите другую невесту. Я не я, когда голодна! Выбирайте.

Он сдаётся. Машина останавливается. Я выхожу и направляюсь к палатке, чувствуя на себе его шокированный взгляд.

Я стою у палатки и чувствую себя как на сцене. Только вместо софитов — фонарь с жёлтым светом, а вместо зрителей — проезжающие мимо машины, которые то и дело притормаживают и сигналят.

Видимо, чтобы их пассажиры могли получше рассмотреть девушку в платье, которое явно стоило больше, чем вся эта палатка, включая шаурмиста и его смущённую улыбку.

Мои босоножки с тонкими ремешками уже покрылись лёгким слоем дорожной пыли, и я ловлю себя на мысли, что мне почему-то совсем не жалко.

Из темноты окон «Кринж Ровера» за мной наблюдает пара шокированных глаз.

Но выдерживает он недолго. Дверь открывается, и на асфальт уверенно встаёт Никита Волков.

Он поправляет рукав пиджака, будто готовится к переговорам, а не к стоянию у шаурмичной в три часа ночи.

Его вид — идеальный костюм, дорогие часы, уверенная осанка — дико контрастирует с этим местом. Он подходит ко мне, и я вижу, как его взгляд скользит по моим рукам, по шаурме, которую я уже успела обхватить, как сокровище.

— Ты правда собираешься это есть? — в его голосе неподдельное недоумение, но уже без прежнего отвращения.

— А то, — с вызовом отвечаю я и с наслаждением откусываю. Тёплый лаваш, сочное мясо, острый соус... Это божественно. — Хотите? — протягиваю я ему, смакую каждый момент.

Он смотрит на шаурму, потом на меня, на моё довольное лицо, и в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба.

Гордость против любопытства. Статус против голода. И вдруг... он наклоняется и откусывает прямо из моих рук. Аккуратно, стараясь не испачкаться, но откусывает!

Я смотрю на него, ожидая брезгливой гримасы, но вместо этого вижу, как его лицо меняется. Глаза расширяются, он медленно жуёт, и на его губах появляется... блаженная улыбка.

— О боже... — выдыхает он с набитым ртом. — Это... это божественно. Я должен тебе признаться, что никогда не пробовал эту…

Он пытается подобрать слово.

Я хохочу.

— Вы что, никогда в жизни не ели шаурму?

— Нет, — честно признаётся он, прожёвывая. — Никогда.

Я не верю своим ушам.

— Как? Ни разу? Ни в студенчестве? Ни после пьяной вечеринки?

— Никогда, — повторяет он, и в его голосе слышится какая-то детская обида на самого себя. — Мне часто... очень часто хочется остановиться и съесть какую-нибудь такую «гадость». Жирный чебурек прямо из фритюрницы, беляш из вокзальной палатки, хот-дог с непонятной сосиской... Но статус не позволяет. — Он делает ещё один решительный укус. — Нельзя, чтобы Волкова видели жующим у уличного ларька. Это плохо для репутации.

Мы по очереди кусаем и болтаем с набитыми ртами.

Я смотрю на этого взрослого, могущественного мужчину, который впервые в жизни пробует шаурму. Вся его жизнь — это золотая клетка, где нельзя есть то, что хочется, любить, кого хочется, и быть тем, кем хочется.

— Ну что, как ваша репутация теперь? — подкалываю я его.

— Погибла, — с набитым ртом говорит он, и его глаза смеются. — Окончательно и бесповоротно. И знаешь что? — Он забирает у меня остаток шаурмы. — Оно того стоило. Сделайте ей ещё две! — командует он шаурмисту. — Кофе будешь?

Я смеюсь.

— Волков, а вы имеете все шансы превратиться в хомо сапиенс.

Потом вы вот что скажите.

— Мне ещё далеко. Говорят, что труд сделал из обезьяны человека. У меня с этим пока очень плохо, — парирует он, сохраняя чувство собственного достоинства.

Чёрт, хорошо, что наш союз временный, я противлюсь чувству, что Волков хоть и раздражает меня, но сейчас он мне