Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

Все же власть средневекового мужа была не столь абсолютной как власть над женой, малолетними сыновьями и незамужними дочерьми римского paterfamilias. Германские судебники по-разному, но ограничивают отцовскую власть; большинство предусматривает, что достигшие совершеннолетия сыновья становятся независимы от отцов, что с женами надлежит советоваться по важным делам, что мужья не могут продать собственность жены без ее согласия и что вдовы контролируют полученное ими наследство и опекают своих малолетних детей.

Каноническое право, пенитенциалии и германские судебники в равной степени молчат о злоупотреблениях отцовской или вообще родительской властью. Отцы по-прежнему имели право отрекаться от младенцев и продавать детей — франкские короли присоединились к церкви, чтобы пресечь эту практику.

О семейных чувствах источники говорят мало. Как представляется, многие браки франкских королей, о которых пишет Григорий Турский, обусловливались не только политическими соображениями, но и чувствами. Хлотарь I любил свою жену Ингунду «всем сердцем» и женился на ее сестре Арегунде, поскольку «воспылал страстью» к ней[160]. Король Хариберт «очень любил» двух сестер, служанок его жены[161]. Однако, использование слова «любовь» у Григория двусмысленно. Король Хильперик «очень любил» визиготскую принцессу Галсвинту — «ведь Галсвинта привезла с собой большое богатство». И он одновременно «любил» свою прежнюю жену Фредегонду. Он примирил обе свои привязанности, приказав удушить Галсвинту и присвоив ее приданое[162].

В то время не существовало ни дневников, ни мемуаров, ни трактатов по вопросам морали, которые могли бы осветить отношение к детям в VI–VII вв., но и здесь Григорий проливает некоторый свет, свидетельствуя о том, что и в эти грубые и жестокие столетия к детям не относились с безразличием. Григорий описывает эпидемию дизентерии, которая «прежде всего поражала детей и уносила их в могилу. Мы потеряли милых и дорогих нам деток, которых мы согревали на груди, нянчили на руках и сами, приготовив пищу, кормили их ласково и заботливо. Но, утерев слезы, мы говорим вместе с блаженным Иовом: "Господь дал, Господь и взял"»[163]. Даже Хильперик, «Нерон и Ирод нашего времени», и его жестокая королева Фредегонда, потеряв двух юных сыновей во время эпидемии, охвачены глубоким горем. Фредегонда «била себя в грудь кулаками» и сказала, что она и Хильперик потеряли «прекраснейшее из своих [сокровищ]» в наказание за свою алчность и, чтобы искупить свои грехи (в этот момент дети находились при смерти, но были еще живы. — Перев.), приказала сжечь налоговые книги. Затем они похоронили мальчиков «с глубочайшей скорбью»[164]. Несколькими годами позже Хильперика и Фредегонду «постигло новое горе»: их третий сын в возрасте двух лет умер от дизентерии. Королева Фредегонда собрала «всю его одежду и остальные вещи из шелка или из другой материи, которые она могла найти, [и] предала огню», а его драгоценности велела переплавить, «чтобы ничего не осталось в прежнем состоянии, что могло бы вызвать у нее печальное воспоминание»[165].

Отчаяние обычных родителей при подобных эпидемиях отражено в пенитенциалиях, где упоминаются матери, прибегающие к колдовству, чтобы спасти своих детей. Одним из таких крайних средств, подлежащих суровому наказанию, было помещение больного ребенка или на крышу дома, или в печь, «чтобы излечить его от лихорадки»[166].

Еще одним свидетельством проявления родительских чувств являются детские надгробия. Среди надписей VI в. в церкви св. Андре-ле-Ба (André-le-Bas) в Вене насчитывается более двух десятков эпитафий на надгробиях детей от двух до шестнадцати лет. В большинстве из них, как, например, на надгробиях семилетнего Дульциция и трехлетней Валерии, сочетаются обычное «Да покоится в мире» с выражением надежды на воскресение. Некоторые эпитафии, например Маруция, чей возраст указан со всем тщанием: три года, шесть месяцев и восемь дней, приводят имена родителей (Эльценциан и Палеста), которые «положили его здесь из любви».

Пенитенциалии определяют суровые наказания за детоубийство, но рассматривают его как признанную альтернативу абортам и контрацепции. Суровость наказания увеличивается для каждого из трех случаев: убийство эмбриона до того, как он обнаружит признаки жизни (прежде чем «душа войдет в тело»); после «одушевления»; и после рождения. Пенитенциалий Теодора предусматривает годичную епитимью, если женщина сделала аборт до того, как плод обнаруживает жизнедеятельность, трехгодичную — если после зачатия прошло более 40 дней, и десятилетнюю — если она убила ребенка после рождения. Единственным оправданием могли служить экономические соображения: «Если бедная женщина убьет своего ребенка, она должна нести наказание в течение семи лет», — а не десяти[167]. Пенитенциалий Колумбана (ок. 600 г.) наказывает «мирянина или женщину» годичным постом на хлебе и воде с последующим двухгодичным исключением из пищи вина и мяса за «залежание» ребенка: его убийство из-за того, что один из родителей, повернувшись во сне, нечаянно придавит его; подобные несчастные случаи часто упоминаются в более поздних пенитенциалиях и судебных протоколах вплоть до Нового времени[168].

Дефективных детей — отклонения от нормы обычно приписывались родителями своей собственной греховности — часто продавали или убивали. Григорий Турский рассказывает о женщине, которая объясняла дефективность своего ребенка тем, что он был греховно зачат в воскресенье, и которая продала его, чтобы стереть память об этом. Точно так же отец св. Одилии, полагая, что ее слепота — наказание за его грехи, приказал убить ее. Только вмешательство матери спасло ей жизнь[169].

Сексуальность занимает важное место в пенитенциалиях, последовательно опирающихся на взгляды апостола Павла и блаженного Августина. «Мы советуем и призываем к воздержанию в браке, — сказано в Пенитенциалии Финниана, — поскольку брак без воздержания незаконен, но является грехом, и [брак] разрешен властью Господа не для удовлетворения похоти, а для [рождения] детей»[170]. Папа Григорий I приписывал распространенное обращение к кормилицам стремлению женщин к сексуальной жизни, обычно прекращавшейся, пока ребенок не будет отнят от груди. «Распространился вредный обычай: матери не вскармливают детей сами, а отдают их выкармливать другим женщинам»[171].

Идеалом был исключительно духовный союз. Григорий Турский рассказывает поучительную историю Инъюриоза, богатого юноши из сенаторской семьи Клермон-Феррана, который женился на девушке из того же социального слоя. Когда после свадебной церемонии молодых отвели в спальню, невеста горько разрыдалась, потому что «решила сохранить для Христа свое тело непорочным И подвенечное платье стало для меня бременем, а не честью. Пренебрегаю твоими обширными землями, ибо я стремлюсь к радостям райской жизни». Молодой человек был тронут ее слезами, но возразил ей, что их родители — самые знатные люди в Клермоне и что они — их единственные дети, поэтому «они пожелали соединить нас для продолжения рода, чтобы, когда они покинут этот мир, не был наследником чужой». Но под