История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Парламентский срок между тем идет, а председателя правительства у нас так и нет. Но всё равно Конгресс и комиссии входят в нормальный режим работы, и мне приходится чередовать материнские заботы с поездками в столицу. Перед выходом, всегда в безбожную рань, я перебираю взглядом тучи в небе и произвожу абсурдные расчеты того, сколько капель дождя может угрожать коляскам моих детей. Даю подробные указания Томасу, который остается на посту. Любому, кто интересуется, я говорю, что горжусь таким перераспределением ролей, но на самом деле оно меня мучит. Безжизненность пустыни, которую я пересекаю на рассвете, напоминает мне, что в ближайшие часы нас с Давидом и Сарой будет разделять больше миллиона шагов. Мадрид для меня – это плач не моих детей. Я могу довольно беззаботно куда-то идти, даже в веселом настроении обедать с коллегами в ресторане, но стоит за соседним столиком заплакать ребенку, как мое сердце пронзают семь шпаг.

Я вижу Давида и Сару в каждом законопроекте, в каждом решении. На протяжении истории многие матери объединяли силы, чтобы отстоять социальную справедливость. Я никогда не думала, будто материнство автоматически делает тебя лучшим человеком, чем прежде, или что существуют какие-то специальные чувства, свойственные только биологическим матерям. Если меня вдруг подмывает впасть в этот примитивный эссенциализм, на ум немедленно приходят омерзительные образы арийских женщин с пухлыми младенцами на руках, женщин, которые воодушевляют своих мужчин совершать худшие преступления в истории человечества – ради потомков. Я нашла у мыслительницы Сары Раддик разрешение противоречий, сопровождающих меня на политическом и материнском пути. Она ввела термин «материнское мышление», обозначающий чувства и ответственность всех нас, тех, кто кого-то растит или воспитывает. Такое мышление побуждает нас часто выражать и защищать этическую позицию внимания к чужой боли. Пресловутая биология тут ни при чем: нет на земле человека, не способного обрести материнское мышление. Признавая это, мы освобождаем понятие материнства от узких рамок патриархата и, слово бомбу, забрасываем его в политическую сферу.

«Мы голодаем, угля нет, нам не во что одеться и обуться. Наши дети страдают от холода, им нечего есть. Мы так больше не можем! Сегодня здесь собрались только мы, несколько женщин из района Драссанас, завтра соберется целый район, а потом и все женщины Барселоны, а если этого будет мало и наши требования не выслушают, мы призовем закрыть фабрики и заручимся солидарностью не только барселонских женщин, но и всех элементов, составляющих общество, всех, кто не может жить в сложившихся условиях!» – кричала Амалия Алегре, активистка Радикальной партии, восторженной толпе в январе 1918 года. Несколькими днями ранее, недалеко от моего дома, тысячи женщин, включая Амалию, подняли мятеж, протестуя против резкого и наглого повышения цен на энергию и основные продукты. Они напали на грузовики, заняли склад на улице Парламента и скандировали: «Долой спекулянтов! Женщины, выходите на улицу бороться против голода!» По свидетельству репортера, присланные жандармы от угля и женских криков стали чернее, чем их каски. «Если власти не могут сдержать рост цен, этим займутся домохозяйки! Они и так уже давно творят чудеса, стараясь прокормить семью!»

С годами память об Амалии Алегре и стольких других женщинах растворилась в многочисленных мужских образах революционной рабочей силы. Но Давид и Сара велят мне сохранить эту память. Они воплощение того, почему следует помнить. На заседании, которое каленым железом выжжено на мне, я касаюсь их тел за шестьсот километров от меня и разделяю ярость восьмидесяти одного человека – отцов и матерей, которые потеряли детей.

24 июля 2013 года в Ангройсе, под Сантьяго-де-Компостела, произошла железнодорожная катастрофа. Сегодня ее жертвы с балкона парламента слушают дебаты о создании комиссии по расследованию – они давно уже этого добиваются. Трагедия в Ангройсе обнажила худшие стороны двухпартийной системы, сумевшей утаить правду о десятках смертей. Как становится ясно из документального фильма «Франкенштейн 04155», который посвящен этому событию и от которого кровь стынет в жилах, обе партии, систематически сменяющие друг друга у власти, одинаково виноваты в аварии, а ведь ее можно было избежать. И на заседании тоже понимаешь, что зачастую интересы строительных компаний ставятся выше безопасности тел, о которых мы так трепетно заботимся.

Меня глубоко трогают слова жертв, доносящиеся с балкона во время депутатских выступлений: «Дамы и господа, не причиняйте нам больше боли». Вот тяжесть нашей ответственности в тот день, и до чего же она мала, эта тяжесть. Мы не успели отвести ранящее жало, теперь нам остается хотя бы не ранить сильнее. Но даже на это мы не способны. К концу заседания всем понятно, что двухпартийность непоколебима в своей безжалостности. Голосуют «против», и это приводит в отчаяние людей, которые потеряли в Ангройсе близких и теперь стоят на балконе. Слышатся крики: «Мы хотим правды!», «Правосудие!», «Хватит врать!» Председатель Конгресса просит всех, кроме депутатов, покинуть зал, и пока сотрудники палаты приглашают людей к выходу, некоторые из нас, и я в том числе, встают и аплодируют их бесплодному мужеству.

Перелистывая протокол заседания, пока пишу этот текст, я натыкаюсь на зафиксированное стенографисткой восклицание неназванной депутатки: «Какой стыд!» Понятия не имею, была ли это я; во всяком случае мне бы хотелось так думать. Но всё равно это чистый нарциссизм, никак не компенсирующий моего бессилия в тот день.

НАСА хотело, чтобы весь мир восхищался тем, как оно завоюет самую дальнюю звезду во вселенной. Наше правительство хотело, чтобы поезд летал из столицы в провинцию со скоростью света. А Амалия Алегре и ее современницы просто хотели угля, чтобы их дети не замерзали. Мы, матери, существа могущественные. Мы кузница храбрых, как говорил Наполеон. Но как же бесполезна эта кузница, когда власти беспощадно рушат всё, что мы пытаемся взрастить.

* * *

У меня не прекращаются тяжелые нервные срывы, и психиатр решает перенаправить меня к специалистам по тревожному расстройству в больнице Оспиталь-дель-Мар. Я привыкла, что мои дни протекают в сумерках, и в первое утро, когда я иду туда на прием, свет чуть не сбивает меня с ног. Больница находится в Барселонете, напротив пляжа: я впервые с тех пор, как стала матерью, вижу море. Оно, однако, далеко от средиземноморского покоя и волнуется, как будто под водой бьет хвостом огромная змея. Я велю морю утихомириться, но оно так же упрямо, как моя голова, и меня не слушается.

Жауме, психолог, к которому я попала, с самого начала сосредоточивается на моей ипохондрии. Снаружи море бьется о ржавые перила волнореза с такой же силой, как в моем мозгу бьется уверенность, будто я больна тысячей болезней. Многие жертвы родильного безумия были, как и я, убеждены, что смерть подстерегает их за дверями врачебного кабинета.