История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

сердечно-сосудистой системе. Одни врачи-акушеры считали, что использование в родах щипцов помогает избегать последующего женского безумия, другие же придерживались противоположного мнения. Среди причин фигурировала и большая голова младенца, поскольку утверждалось, будто безумие стартует, как раз когда головка проходит через шейку матки. Сегодня основной биологической причиной считаются гормоны, а в моем случае всё усугубляется предшествовавшей тревожностью, лечением бесплодия и таким количеством психических расстройств в семье, от которого у любого психоаналитика потекли бы слюнки.

Я пытаюсь убедить психиатра, что всё это не имеет ко мне отношения, у меня всё гораздо проще, но и страшнее, как писал Джон Донн, «мы облекаемся в саван в утробе матери нашей, в саван, который растет с нами вместе с мига нашего зачатия»[11], и я видела этот саван, вижу каждый раз, когда смотрю на Сару и Давида. Я сама соткала его, говорю я психиатру, за те месяцы пребывания детей у меня в утробе и не смогла наделить их даром бессмертия.

Какая мать не сделала бы детей непобедимыми, не отдала бы всё на свете, лишь бы они никогда не умирали? Нимфа Фетида, зная, что ее сын Ахилл смертен, в его защиту пустила в ход всё свое хитроумие. В младенчестве она искупала его в водах реки Стикс, дававших бессмертие каждому, кто в них погружался. Но, окуная Ахилла, Фетида держала его за пятку, и эта часть тела, не коснувшаяся волшебных волн, осталась уязвимой. Все материнские старания оказались тщетны, напрасно она наряжала сына как девочку и растила среди женщин, чтобы он не отправился воевать. Во время Троянской войны Парис смертельно ранил Ахилла стрелой в пятку. Пока я задумываюсь, какая у моих детей ахиллесова пята, психиатр смотрит на меня сочувственно и назначает следующий сеанс через неделю.

5

Тела моих детей растут, а мое уменьшается и возвращается к состоянию до беременности. «Послеродовые схватки», очередной причудливый термин материнского словаря, – часть этого процесса. Обычно матка не сильно больше абрикоса: семь сантиметров в длину, весит семьдесят граммов. Но во время вынашивания она вымахивает до исполинских размеров, увеличиваясь в десять раз. «Послеродовая схватка» – боль, внезапно пронзающая твой раздувшийся абрикос в любой момент: пока меняешь подгузник, кормишь ребенка из бутылочки или сцеживаешься. Бесцеремонное напоминание, что организм заново привыкает к пустоте и рутине.

Я никогда так не воевала со своим телом, как во время беременности. Я вообще-то никогда его не любила. Оно всегда было для меня источником насмешек и болезней. В детстве одноклассники не уставали по-всякому сравнивать меня с инопланетянином из-за длинных и тонких пальцев, к тому же руки сильно потели, поэтому я их ненавидела и старалась всегда держать за спиной. Вследствие дерматологического заболевания у меня выпали волосы на макушке: в шесть лет я была похожа на маленького заплутавшего францисканца. Я привыкла зимой и летом ходить в шапке, под которой скрывала не только детскую лысину, но и всё остальное, чего стыдилась.

Во время беременности мне пришлось показывать врачам не только обнаженное тело – машины вознамерились обнажить и мое нутро тоже. Постоянные УЗИ заставляли меня вступить в контакт с той частью себя, которую я пыталась игнорировать. Каждый раз среди прочих внутренних органов выделялась мускулистая и тенистая поверхность, матка – место, откуда, по Гиппократу, исходит шестьсот болезней, в том числе безумие. Матка представлялась грекам чем-то вроде человека, одержимого желанием иметь детей. Если она долго простаивает, как они утверждали, то раздражается и впадает в гнев. Тогда, писал Платон, «она рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути и не дает женщине вздохнуть, доводя ее до последней крайности»[12]. В древности блуждающая матка особенно докучала девственницам, вдовам и бездетным женщинам. Они теряли голос, задыхались, скрежетали зубами и закатывали глаза Именно греческое слово для матки, ὑστέρα, дало название главному женскому безумию.

На талисмане IV века до нашей эры написано: «Матка, говорю тебе, оставайся на своем месте». В Национальном музее этрусской цивилизации на вилле Джулия в Риме туристы восхищаются вотивными предметами, изображающими матки: они похожи на рыбок, у них плавники и скругленные силуэты. Ведь матка представлялась озорным зверьком внутри другого зверя, она шаталась по телу, куда ей хотелось, вверх-вниз, вправо-влево, и покусывала органы, которые попадались на пути. Вернуть матку на место можно было при помощи запахов, поскольку ей нравились приятные ароматы и она устремлялась туда, откуда они исходили, а отвратительный смрад ее коробил и она старалась его избегать. Если матка забиралась в верхнюю часть тела и перекрывала горло пациентке, которая внезапно немела, врач жег вонючие вещества у нее под носом. По словам моего гинеколога, никакой вины матки в том, что в начале беременности любой запах вызывал у меня тошноту, не было. Истинным виновником, говорила мне врач, следует считать хорионический гонадотропин – гормон, который, кажется, вообще не похож на рыбу.

В течение всей беременности я приходила в страшное волнение на приемах, когда лежала на койке, а на мониторе появлялось это пещеристое нечто. Я смотрела туда краем глаза и сосредотачивала взгляд только на четком выявлении плода А или плода Б. Прилагая невероятные усилия, от которых у меня даже лицо перекашивало, я пыталась удержаться исключительно на удивительных тельцах детей, чтобы ненароком не увидеть даже сантиметр меня самой. «Тело приносило женщинам столько проблем, что они зачастую предпочитали обходиться без него и идти по жизни, словно бесплотные духи», – написала в 1976 году Адриенна Рич, и ее слова нисколько не устарели, их вообще можно отнести к любому времени. В Италии эпохи Возрождения женщина, обнаружив, что беременна, первым делом писала завещание. В XIX веке многие врачи связывали родильное безумие со страхом умереть при родах. Случай Шарлотты Августы, дочери короля Георга IV, которую никакое богатство не спасло от гибели во время родов в возрасте двадцати одного года, произвел тяжелое впечатление на несколько поколений. Сегодня, пока ты это читаешь, дорогой читатель, больше восьмисот женщин, по данным Всемирной организации здравоохранения, умрут, пытаясь стать матерями. Причем та, с косой, неплохо разбирается в классовом устройстве общества и, являясь в родильные залы, меньше всего церемонится с женщинами из бедных стран. Впрочем, и американская мечта не спасает: в США риск умереть в родах для небелых женщин гораздо выше, чем для белых.

Не только беременность заставила меня встретиться лицом к лицу с собственным телом – материнство тоже настойчиво напоминает, что мы состоим из плоти и костей. Потому что это я проверяю почки и сердца своих детей, я стригу им ногти, я вытираю им попы. Слово «мать» родственно латинскому mater, корень материи, всего, что имеет физическое