История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

готовила своему ребенку ромашковый чай от боли в животе. Она всегда верила в его талант сочинять волшебные мелодии. В конце жизни, когда мать уже покинула его, певец купил замок в сицилийском местечке Мило и поселился там в ожидании собственной смерти. В построенной по распоряжению Баттиато часовне священник каждое утро служил мессу по его матери.

Ti solleverò dai dolori e dai tuoi sbalzi d’umore,

dalle ossessioni delle tue manie.

Ti salverò da ogni malinconia

perché sei un essere speciale

ed io avrò cura di te[4].

Смерть постоянно сопровождала Баттиато. Младший брат умер в четыре года, а прежде, чем певец достиг совершеннолетия, отец скончался от инсульта. Возможно, поэтому Баттиато превратил свою жизнь и песни в головоломку, стиравшую границы между двумя мирами. Сегодня он покоится в урне подле матери на кладбище в Рипосто. Но удалось ли смерти разделить их хоть на время? У Баттиато, как у моей сестры, кажется, есть ответы на любые вопросы, даже о том, как остановить стрелу времени.

Supererò le correnti gravitazionali,

lo spazio e la luce per non farti invecchiare[5].

Какое-то время, не вставая с постели, я слушаю его голос, сопровождаемый звуками итальянских синтезаторов, и воображаю, что тоже обгоняю гравитационные потоки и качаюсь на детских косичках сестры, а позади нас – мама и покойный отец.

* * *

Спустя несколько дней после первого заседания в Конгрессе я пишу короткий текст и публикую его в соцсетях. В двух фразах выражаю сожаление, что спикеры всех фракций – мужчины, несмотря на то что в этом созыве больше всего женщин за всю историю. Заявляю, что нам еще далеко до равенства, но как феминистка я собираюсь проделать этот путь. Вскоре моя мать с гордостью сообщает мне, что на диджитал-обложке самой крупной газеты в стране напечатали мои слова и добавили фотографию, сделанную несколько дней назад в Конгрессе. Новости стремительно сменяют друг друга, и моя минута славы быстро проходит, но вечером мне звонит коллега-депутат. Ему в свою очередь позвонил советник нашей фракции, а тому – важная шишка в партии. «Тут у нас волнения, и меня попросили тебе передать, чтобы ты осторожнее писала в интернете, потому что пресса может всё исказить, будто ты критикуешь наши решения. Так и произошло». Я отвечаю, что никто ничего не искажал, что в новости точно воспроизведены мои слова, это не злонамеренная критика, а констатация общего недочета и необходимости объединить силы для его устранения. И заканчиваю разговор.

Этот звонок напоминает мне игру моего детства – «испорченный телефон». На школьном дворе мы садились в кружок и шептали какую-нибудь фразу тому, кто сидел рядом. Тот повторял расслышанное следующему, тоже шепотом, и так до конца круга. Непонятно было, окажутся ли первоначальная фраза и получившаяся хоть чуточку похожи. И мы хохотали, выясняя это. Я не могу понять, почему мы до сих пор играем в «испорченный телефон», почему рассерженный господин из партии не позвонил мне лично. И почему я должна замалчивать принципы, которые вообще-то обеспечили мне присутствие в предвыборных списках. «Испорченный телефон» дал мне понять, что на мне потихоньку смыкаются наручники и приковывают к этому кругу: я оказалась в долгу у того, кто внес меня в список, поскольку в меня поверил, зато они ничего мне не должны за то, что я согласилась, работала, прилагала невероятные усилия, всю себя отдавала делу. Я даже не заслужила, чтобы со мной говорили напрямую. Долг выходит однонаправленным, и решается это телефонными звонками за многие километры от меня.

Стены комнаты становятся какими-то древними, резко начинает пахнуть ладаном, и кто-то говорит мне на не таком уж мертвом языке: «Turpe est enim mulieri loqui in ecclesia»[6]. Так сказал Павел коринфянам: пусть ваши женщины молчат на собраниях, ибо им не позволено говорить. Его слова доходят до меня двадцать один век спустя, как до последней в игре в телефон, который оказался вовсе не испорченным.

Писательница Монтсеррат Роч рассказывала, что во времена ее работы в студенческом профсоюзе в 1970-е годы «об „эмансипированных женщинах“ из своего числа молодые делегаты вспоминали только в определенные моменты, когда им это было удобно». С ней, наверное, тоже играли в «испорченный телефон», думаю я.

4

Джон Клэр, обладатель длинных золотых кудрей и мешков под глазами, был одним из самых выдающихся поэтов – представителей рабочего класса в Англии. В XVIII веке он боевито воспевал природу и обвинял человека в ее растлении. Но однажды у Клэра украли язык: «Мне раскроили голову, выбрали все сложенные там буквы алфавита, гласные и согласные, и вытащили через уши. И еще хотят, чтобы я писал стихи! Нет, это невозможно». Несколько десятилетий он провел в лечебницах в Хай-Биче и Нортгемптоне, пытаясь вернуть утраченное.

Эксперты говорят, что тревожное расстройство труднее идентифицировать и диагностировать, чем депрессию, поскольку большинству из нас не под силу выразить его словами. Наверняка это связано с защитным механизмом, с гиперактивацией реакций страха, которая превращает нас в дрожащие статуи, не способные произнести ни единого связного слова. Мне тоже раскроили голову и, словно волку брюхо, наполнили ее тяжелыми камнями, сквозь которые речи не прорваться. Поэтому я так пристрастилась к чужому слову. Я читала сумасшедших всех времен, мужчин и женщин, живых и мертвых. У меня полные папки пожелтевших записей, хранящих найденные мною чудеса. Это, несомненно, главное, что я оставлю в наследство детям. Но находить такие свидетельства нелегко.

История безумия слишком часто превращается в историю психиатрии. Сэмюэл Тук[7], сторонник викторианских нравственных методов лечения, человек, освободивший безумцев от железных оков, отвергал, тем не менее, методы лингвистические: «Нет никакой пользы в том, чтобы говорить с ними об их частных видениях… Что касается меланхоликов, то беседовать о причине их состояния было бы весьма неосмотрительно». Сумасшедшим полагалось быть немыми, и лишь немногие, особенно те, кто слышал успокоительное позвякивание презренного металла в кармане, могли нарушить молчание.

Вирджиния Вулф, например, оставила нам удивительно образное и понятное описание тревожного расстройства. «Копошение голодных крыс», так она это называла. «Мучительная волна, набегающая вокруг сердца»; ум, замыкающийся в себе, как «куколка»; «езда на велосипеде с проколотым колесом». Средства против всего этого она предлагала любопытные, способные посрамить целую Александрийскую библиотеку книг по самопомощи: Вулф возвращала себе радость, «срывая травы», отвоевывала покой, «составляя опись людей счастливых и несчастливых», и могла успешно справиться с подавленностью благодаря «необоримому желанию убрать на кухне». Главное же лечение, которое она не раз и