История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Наррентурм – Башня дураков. Вопреки суровому виду в этом здании чуть ли не впервые за всю историю психиатрии с пациентами обращались более или менее гуманно. Привязывали только тех, кто считался опасным, а остальным позволяли свободно перемещаться по пяти этажам башни. Пациенты ходили кругами, как мы сейчас с Томасом, как наш с ним разговор, как само безумие. Мы садимся на лестнице. «Пойми, два новорожденных ребенка в тебе нуждаются», – говорит он. Слезы Томаса и мои тоже начинают участвовать в этом круговом движении, со временем вовлекающем в себя всё больше и больше предметов. Изгнать их с орбиты уже не получится.

Башню дураков построили по приказу Иосифа II, императора Священной Римской империи. Существует множество легенд о его связях с масонами и другими тайными обществами, и в некоторых из этих легенд фигурирует башня. Предполагается, что числа, использованные при проектировании здания, складывались в секретные послания. Например, на каждом этаже было по двадцать восемь комнат и столько же умалишенных, что соответствовало двадцати восьми дням лунного цикла. На последнем этаже располагалось небольшое восьмиугольное помещение, где Иосиф II проводил долгие часы, правда, неизвестно, что именно он там делал. Одна из версий гласит, что он считал, будто сумасшедшие наделены невероятной энергией, настолько мощной, что сами не в состоянии ее удержать. Энергия восходящим потоком уходила к вершине башни, и там император ее поглощал.

Сейчас я задумалась, а где моя энергия? Юная энергия, с которой я желала Томаса, когда видела его в Фильмотеке в девятнадцать лет. Энергия, с которой отказалась от собственных убеждений, чтобы встать перед ним и сказать, что он мне нравится, накануне Иванова дня, когда мне было уже за тридцать. Энергия, с которой мы влюбились и съехались, несмотря на постоянное столкновение темпераментов. Энергия, которая держала нас вместе вопреки всем прогнозам, включая собственные. Энергия, с которой мы решили стать родителями и противостоять бесплодию и тревожности, настигшей меня в конце благословенного срока. Теперь, когда дети с нами, когда, по словам врачей, они в порядке, какой-то там император забирает ее у меня.

Я ходила в Наррентурм в то лето, когда учила в Вене немецкий. Сейчас там располагается патологоанатомический музей. Студенты-медики в белых халатах проводят экскурсию по бывшим комнатам умалишенных – там всё заставлено погруженными в формалин телами и частями тел с различными аномалиями и уродствами. Мне особенно запомнилось тело младенца в склянке. Гид сказал, что у него был ихтиоз – дерматологическое заболевание, при котором клетки кожи скапливаются, образуя чешуйки. Он был похож на рыбку.

* * *

В следующие дни я рассматриваю своих детей, и они кажутся мне неизведанной землей. Я картографирую ее в поисках драконов. Мой ум занят угломерами и экерами, и геометрии нет конца. Ничто не утоляет мою жажду убежденности. При виде потомства меня в равной степени переполняют любовь и ужас, и я начинаю понимать, что это две стороны одной экзистенциальной монеты. Я боюсь смерти именно потому, что внезапно начала ценить жизнь, как никогда прежде не ценила.

В первые дни материнства та, с косой, не покидает меня: время от времени я слышу, как она насвистывает возле кювезов моих детей.

Гравюра «Смерть ребенка»

На одной гравюре XV века Смерть является к колыбели младенца. Мать не очень-то склонна верить безносой, но та предъявляет ей документ: скрепленный печатью пергамент, выданный самим Богом, Богом эпидемий, бичевавших средневековую Европу. Гравюра сопровождается текстом, где мать сетует:

Ах, умрет мое дитя!

Смерть приходит не шутя.

Пусть прекрасней не видала я созданья,

не спасет его и всё мое старанье.

И всё же десятки детей, подрастающих в неонатологическом отделении, доказывают обратное. Каким-то образом они пышут здоровьем и жизнью. Стены украшены письмами и рисунками бывших пациентов, а также фотографиями до/после, и фотографии эти заставили бы поверить в чудо самого закостенелого скептика: ребенок, который размером был меньше ладони, в футболке своей команды позирует с мячом; другой, в прошлом овальноголовый, обмотанный проводами, теперь смотрит в объектив, озорно улыбаясь из-за толстых очков. Фотографии говорят мне ровно то же, что педиатр, когда я извергаю на нее все свои страхи: «Не волнуйтесь, жизнь пробьет себе дорогу».

Но страх не уходит. Даже самая сильная мать, крепче всех нас стоящая на ногах, когда-нибудь да боялась за своих детей.

Писательница Джоан Дидион признается в этом в книге, посвященной ее дочери Кинтане: «С тех пор как она родилась, я не переставала бояться ни на секунду». Угрозы неисчерпаемы: «Я боялась бассейнов, проводов под напряжением, отбеливателя под раковиной, аспирина в аптечке, самого Сломанного Человека. Боялась гремучих змей, подводных течений, оползней, незнакомцев у дверей, непонятно откуда взявшейся температуры, лифтов без лифтеров и пустых гостиничных коридоров».

Материнский страх – свирепая сила, придавшая форму миру. Наши главные мифы, фундамент цивилизации, основаны на боли матерей. Беглой прогулки по Национальному музею антропологии в Мадриде, куда я часто буду заглядывать на новом этапе жизни, достаточно, чтобы понять: солнце так рано садится, а земля бесплодна в эти зимние дни, когда мы с детьми лежим в роддоме, именно из-за скорби одной матери. В зале греческой краснофигурной вазописи, в самом конце, на гидрии изображены мать и дочь, Деметра и Персефона, которые вместе даруют герою Триптолему мастерство земледелия и превращают землю в рай плодородия. Но так было не всегда. Были времена, когда из-за плача Деметры, богини жизни и возделанных полей, мир обернулся бесплодной пустыней.

Однажды днем Персефону, пока она играла и собирала цветы в компании океанид, похитил ее дядя Аид. В миг, когда она срывала нарцисс, земля разверзлась, и Аид унес несчастную в царство мертвых, чтобы она стала его женой. Проваливаясь в бездну, Персефона издавала пронзительные крики, достигавшие горных вершин. Заслышав эти вопли страдания, Деметра немедленно разодрала головной убор, украшавший ее волосы, накинула на спину тусклый покров и, словно хищная птица, ринулась на поиски дочери. Девять дней и девять ночей бродила она с зажженными факелами в руках. Не ела, не пила, не умывалась, не наряжалась, лишь звала без конца Персефону, однако найти не смогла. Притворившись обычной старухой, Деметра ушла жить со смертными в Элевсине и оставила всякую надежду. Но юный Триптолем поведал ей, что случилось с ее дочерью. Богиня впала в ярость и запретила деревьям плодоносить, а семенам всходить. В тот год в мире наступил страшный голод, а боги не получили подношений. Чтобы не допустить катастрофы, вмешался Зевс: «Ты получишь дочь обратно, но при одном условии: если она еще не попробовала еды