История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

чего-то, что выдало бы их боль. Сколько из них пережили ужасную утрату, сколько – непреодолимую нелюбовь? Скольких эти страдания привели на грань безумия? Скольким не выпало в жизни катастрофы, но они всё равно сошли с ума от страха, что она случится? Не может же быть, чтобы эта видимая бесстрастность оказалась подлинной, чтобы из-под такой непробиваемой торжественности не рвался наружу страшный крик. Но хорошая политика – политика разума, изгоняющая чувства; все здесь это знают. А если не знают, то этому учит пышная обстановка. На своде потолка, возле просвета, в окружении кудрявых гротескных орнаментов, картины в духе Рафаэля изображают аллегорию главных добродетелей, необходимых каждому депутату: Благоразумие и Справедливость, с одной стороны, Умеренность и Твердость – с другой. Это прекрасные и спокойные женщины. Молодые. С незапятнанными лицами.

Грудь у меня болит от застоявшегося молока. Я знаю, что в любой момент могу взорваться и вязкой жидкостью растечься по всем коврам. Древние врачи считали, что женское тело – «непропеченная» версия мужского. Женщина развивается в левой половине матки и недополучает тепла, поэтому не способна переработать все вещества, и они выходят у нее с менструальной кровью и молоком. Таким образом, мужчина сух, а мы влажны: если он – камень, мы – губка. К тому же, как говорит Платон, матка, неоспоримый центр нашего существа, находится внизу живота, вдали от рационального духа и благородных идей. Если мужчины – рассудок, мы – эмоции. В эту минуту я – сплошные чувства и жидкости, и вряд ли смогу соответствовать величию окружающего убранства. Но я пытаюсь, то и дело выхожу в туалет и опорожняю грудь, чтобы в очередной раз доказать: меня нормально «пропекли».

Однако все хитрости тщетны. Впрочем, если я уеду домой и признаю свою несостоятельность, тоже ничего хорошего не выйдет. Потому что попытка представить женское тело как ходячую эмоцию имеет целью не только отгородить женщин. Нет, главное намерение состоит в том, чтобы под сотней слоев рассудочности скрыть, что политику тоже пронизывают чувства. Со временем я пойму: всё, что упорно отодвигается на периферию мышления, на самом деле находится в его центре, так происходит даже в этом торжественном зале. Политическая рациональность солидных депутатов, красноречивых спикеров и могущественных министров пропитана чувствами. Невзирая на разные иерархии и антагонизмы, которыми принято всё здесь определять, рациональная мысль на самом деле эмоциональна. Наш приход в политику отмечен печалями и радостями, любовями и восторгами, возмущениями, которые постепенно взращивают в нас сегодняшний набор убеждений. Ближайший пример: меня в этот зал заседаний привел мой отец, которого уже нет в живых; он первым объяснил мне, что такое политика, он рассказал, как бедность свела с ума его предков, он ушел слишком рано, и я пыталась воскресить его, выдвинув свою кандидатуру на выборах. Мне хочется подойти к каждому депутату, какие бы идеологические пропасти нас ни разделяли, и спросить, какой покойник его сегодня сопровождает.

В конце рабочего дня мы позируем для традиционной фотографии возле львов. Поднимаем руки, кричим: «Да, мы можем!» Я вижу лица своих детей в неонатологическом отделении и вдруг осознаю: что здесь, что там я – заложница надежды.

* * *

Один из первоначальных парламентских ритуалов состоит в том, чтобы сняться для портрета, который потом будет висеть вместе с информацией о депутате на официальном сайте. Поскольку раньше я приехать не могла, фотографируют меня в день пленума. На мне черное платье в тонкую серую полоску, с бантом. Волосы на уровне плеч чуть завиваются. Сегодня меня изумляет, как широко я улыбаюсь на том портрете. И всё же, если присмотреться, можно заметить определенное напряжение. Некая вымученная твердость, призванная свидетельствовать, что я очень даже способна исполнять свои обязанности в новой должности. Но есть и более тревожная деталь: прядь волос почти полностью закрывает один глаз, как будто не желает, чтобы камера поймала меня полностью.

Положение губ и зубов, степень распахнутости глаз, направление взгляда, изгиб бровей, морщины на лбу. Любую деталь можно использовать против меня. В прошлом физиогномика предпринимала попытки определить скрытый характер по физическим чертам. Выдающаяся челюсть, определенное расстояние между глазами, густые брови и крупные зрачки, к примеру, безошибочно указали бы физиономистам эпохи Возрождения на мое помешательство. Анализ черт также помог бы определить мои материнские качества. На протяжении истории многие мудрецы советовали мужьям изучать внешность будущих родительниц в поисках недостатков.

Эмма Ричес. 1857

Всплеск родильного безумия совпал с бурным развитием методов фотографии. По этой причине существуют десятки снимков сумасшедших викторианок. Камера сыграла такую же роль в исследовании этого типа психических заболеваний, а позже и истерии, как микроскоп – в гистологических исследованиях. С начала XIX века рисунки и фотографии использовались, чтобы доказать умственную болезнь и оценить прогресс выздоровления. Портрет одной такой женщины сопровождает меня с рождения детей. Именно в описании ее случая я впервые прочла словосочетание «родильное безумие». Не могу перестать думать о ней. Потому что у нее три руки.

Ее зовут Эмма Ричес. На ней странное одеяние, какие были в ходу в английских лечебницах для душевнобольных. Называлось оно strong clothing и представляло собой не совсем смирительную рубашку, а скорее платье из толстой парусины, затруднявшее движения и мешавшее больным поранить себя.

Свидетельств самой Эммы не сохранилось. Через историю болезни, документы о поступлении и выписке я восстановила фрагменты ее жизни. Безумие Эммы, как почти всегда случается в истории, дошло до нас увиденным глазами других. Фотография передает какое-то тревожное спокойствие, и я думаю, что это из-за тени улыбки – столь таинственной, что Эмму можно считать Джокондой среди сумасшедших. Одна рука лежит на коленях, вторая, слева на фотографии, полускрыта, а третья держит первую. Кому принадлежит эта третья рука?

Эмму привезли в Бедлам в 1857 году, вскоре после рождения ее второго ребенка. Первая дочь прожила всего несколько дней. Доставившие Эмму родственники рассказали, что она не желает заниматься младенцем и вообще пренебрегает своими обязанностями. В первые часы в лечебнице она «бродит из угла в угол, подавленная, и сетует, что совершила нечто ужасное, за что ей вовек не будет прощения». Врачи сочли, что причина болезни в наследственной предрасположенности, поскольку мать Эммы находилась в другой больнице для умалишенных, а тетя и бабушка по материнской линии умерли безумными.

Я пытаюсь представить, как Эмма обнаружила, что ее дочь мертва. Подошла к колыбели, а малышка уже не дышала? Смогла ли заставить себя еще раз взглянуть на неподвижное тельце? Видела ли в лице второго новорожденного черты его мертвой сестры? Я вижу, как Эмма