История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

не два рекомендовала в дневнике и упорно применяла к себе самой, состояло в умственной деятельности, чтении и особенно письме. Но для того, чтобы стать писательницей, Вирджинии Вулф сначала пришлось стать убийцей.

Она призналась в этом, когда в 1931 году читала лекцию для Национального общества в защиту женщин. По словам Вулф, каждый раз, когда она брала ручку, между нею и листом бумаги вклинивалась призрачная сущность и без конца ее донимала. Это была очаровательная, самоотверженная, а самое главное, непорочная женщина. Она отзывалась на имя «Гений Домашнего Очага» – именно такой дух царил в каждом викторианском доме. Она кричала Вирджинии Вулф: «Будь душевной, будь кроткой; льсти!»[8] – и никогда не обращай внимания на собственные желания. Писательнице пришлось убить ее ради самозащиты. Но это оказалось непростое дело: призрак на то и призрак, чтобы плохо поддаваться умерщвлению, и потребовалось не раз швырнуть в эту сущность чернильницей, прежде чем она исчезла.

Много лет спустя я тоже чувствую соблазн убить. От громады, которую представляла собой беременная я, не осталось и следа. Врачи беспокоятся, так как я почти не ем и теперь такая хилая, что могу просочиться в вентиляционную решетку и пропасть навсегда. Психиатр велит мне взвеситься, я взвешиваюсь и замираю, уставившись на пару цифр. Сколько весит моя тревога? Сколько – живущая во мне призрачная сущность? Я знаю, что если не уничтожу ее и всё, что она породила, то не смогу вернуть себе голос. Пытаюсь узнать ту, которая просит от меня непорочности, услышать шелест ее юбок, биение ее крыльев, почувствовать ни с чем не сравнимый запах, которым я же ее и наделила. Но мне страшно, что если я послушаюсь Вирджинии и швырну чернильницу, если смогу уничтожить призрак, от меня самой ничего не останется.

* * *

В течение нескольких недель, пока мои дети живут в роддоме, я хожу на сеансы психотерапии – психиатр предложила мне выразить в словах копошение голодных крыс у меня в затылке. Она хочет дать мне инструменты, чтобы я расправилась с призраками и выпачкала руки в чернилах. Хотя когда мне этим заниматься, если я только ночую дома, целые дни провожу в неонатологии с Давидом и Сарой, а помимо этого бываю разве что в кабинете психиатра в том же больничном комплексе, но ближе к горам, в здании, известном как «бывшая сестринская школа». В викторианскую эпоху нравственное лечение умалишенных предполагало особую архитектуру и пейзаж вокруг сумасшедших домов. Считалось, что красота очень важна для возвращения заблудшего разума на путь истинный. Поэтому примерно в тот период, когда Эмма Ричес впервые попала в Бедлам, его новый глава Уильям Чарльз Худ старался преобразовать уродливый дурдом в пасторальный приют. Он застелил пыльные полы коврами, поставил вдоль холодных стен крепкие книжные шкафы и повесил картины. Постарался устроить вокруг здания газон и клумбы. Кажется, эти идеи не дожили до нашего времени: я шагаю по серым мощеным дорожкам, обрамленным сорняками и колючками.

Несмотря на скромность и даже суровость каморки психиатра, сеансы навевают на меня некоторый покой. В словах собеседницы я не слышу никакого осуждения, а во взгляде читаю, что я неплохая мать. Мне трудно говорить о себе, и я часто перескакиваю на разные политические темы, которые меня беспокоят, и она рассуждает о них без обиняков. Доктор Мунт – специалистка по перинатальному психическому здоровью. Мы беседуем о том, какую печальную роль могут играть происхождение и материальное положение, когда на стольких матерей навешивают ярлык «сумасшедшая», и как ей ежедневно приходится бороться с вопиющей классовой, расовой и гендерной дискриминацией, чтобы женщины не теряли опеку над детьми и их не засасывало в водоворот институционального насилия, из которого так трудно выбраться. Часто говорим о важности человеческого фактора в психиатрии, чему она сама – живое свидетельство.

В разгар вспышки викторианского родильного безумия, когда большинство врачей отличалось авторитарностью, акушер Роберт Гуч прославился добрым отношением к пациенткам. Удивленные современники превозносили его талант устанавливать близкий контакт с «чокнутыми». Гуч не был чужд сексизма, характерного для того времени, и считал, что женщинам от книг один вред, но сумел разглядеть связь между умственной болезнью молодых матерей и тяжелым испытанием, каким становилось для них материнство, и прибавил к обычному лечению щедрую дозу понимания. Возможно, такая необычайная эмпатия происходила из личного опыта Гуча. Он был склонен к меланхолии, к тому же болезнь и смерть неизменно присутствовали в его жизни: жена и дочь скончались с разницей в несколько месяцев, а сам он с юности страдал туберкулезом, который позже приковал его к постели и свел в могилу в возрасте всего сорока пяти лет.

Но у Гуча не было последователей, и потребовались еще долгие годы, чтобы безумиц начали слушать, понимать и проявлять к ним сочувствие. Причем импульсом к переменам стали далеко не страдания этих женщин. Если в ХХ веке в Англии в целом перестали игнорировать монологи сумасшедших, стали побуждать их делиться чувствами и переживаниями, то вовсе не из-за викторианского родильного безумия и даже не из-за волны женских нервных расстройств, прокатившейся по Европе на рубеже столетий. Только когда пришел черед мужчинам страдать от неведомого прежде синдрома, в психиатрии распространился метод слушания, и врачи признали существование травмы за пределами фрейдистской сексуальности.

Во время Первой мировой войны сотни тысяч солдат начинали вдруг бесконтрольно дрожать. Их дрожь ускорялась. Всё тело корчилось. Они шатались при ходьбе. Плакали и кричали. Ничего не помнили. Внезапно слепли, немели, их парализовало без всяких видимых причин. Но эти бойцы никак не могли оказаться умалишенными. Некоторые из них проявили на войне истинный героизм, некоторые были офицерами высоких званий. Словом, никак не вязались с образом сумасброда и дегенерата. Сперва симптомы списали на незаметные увечья, нанесенные нервной системе взрывами, своего рода микрокровоизлияния. Но это лживая версия не выдержала критики: вскоре стало ясно, что виной всему иные раны – раны безумия.

Kriegsneurose, shell shock, obusite[9]. Прозвучало словосочетание «военный невроз», и идеи Фрейда о бессознательном и претворении умственных проблем в физические симптомы подтвердились. Первая мировая война стала апокалипсисом маскулинности. Солдаты попали в положение, похожее на положение их современниц: были совершенно беспомощными и невластными над собственной жизнью. Война – дикое, мужское приключение, которое должно было превратить солдат в героев, – заключила их в такое же узкое пространство, как у любой викторианки, в безумие, исторически овладевавшее пленницами домашнего очага.

Неужели у армии окопных безумцев и домашних безумиц был общий изъян? Гиппократ рассказывает, что, узнав об ужасном помешательстве, вследствие которого фракийский философ Демокрит удалился от людей, он отправился к больному предложить свою многомудрую помощь. Гиппократ застал Демокрита за следующим