Мужские архетипы в зеркале искусства. Рефлексия через вечную классику - Сатеник (Сати) Жоровна Епремян

1571 года в небольшом городке Караваджо в Ломбардии. В детстве он пережил трагедию чумы: к 1577 году в возрасте шести лет потерял почти всех взрослых в семье, включая отца и бабушку с дедушкой. Эти травматические события, как отмечают исследователи, могли послужить истоком его «непокорного и вспыльчивого темперамента и глубокого чувства покинутости». В 1584 году 12-летний Караваджо стал учеником миланского мастера Симоне Петерцано. Раннее обучение в качестве подмастерья в то время не было редкостью, однако мы считаем важным подчеркнуть, что Меризи – это не просто дар, совмещенный со смелостью, но и мастерство, приобретенное в ходе обучения.

Свободное время он тратил на уроки фехтования и вскоре стал искусным фехтовальщиком, что, надо сказать, в будущем служило ему скорее во вред, учитывая постоянные драки и дуэли.

Карьера нашего героя началась в Риме, когда он стал работать при мелком коллекционере, делая второсортные копии. Как вы можете понять, эго Меризи уже тогда не умещалось в подобный образ жизни. Долго он не выдержал: сбежал и отправился навстречу судьбе, готовящей ему поистине драматические завихрения.

Дабы коснуться личности Караваджо, добавив штрихи к портрету, приведем один эпизод, сохранившийся в воспоминаниях современников: как-то раз в Палаццо Мадама, резиденцию кардинала дель Монте, на которого в ту пору работал мастер, явился священник, назвавшийся братом Меризи, и попросил аудиенции. Кардинал послал за Караваджо, однако тот отказался принять гостя, заявив, что родственников у него нет.

Родственные связи для подобного типа людей действительно излишни. Привязанности порождают связь с землей, он же стремился к небесам.

Вскоре после этого Караваджо в стычке убил человека. Да, подобное не было редкостью в полном жестокости Риме, который в начале XVII века был далеко не оплотом гуманизма, но все же Меризи не был бродягой, он имел происхождение, и к тому же уже был известен в достаточно высоких кругах.

Пришлось бежать. Было ли это для человека, который только вдохновлялся от сложностей, потерей или приобретением? Скорее всего, следуя противоречивой логике гения, и тем и другим.

Караваджо.

Больной Вакх 1595 г.

Его личность сочетала противоречивые черты: храбрость, мятежность и вместе с тем внутреннюю ранимость. Как отмечают психоаналитики, вся его биография буквально «пропитана кровью, преступлениями, убийствами», а надменность художника сочеталась с «чрезвычайной ранимостью», способной вызывать неконтролируемые антисоциальные реакции.

Эти черты находят отражение и в творчестве. Немногочисленные полотна, созданные словно на одном дыхании, без набросков и подготовки, будто дышат болью, которую носил в себе творец, терзаемый внутренними конфликтами. Пытаясь выяснить, в чем правда, а в чем заблуждение, мастер так или иначе сталкивался с противоречивыми фактами обстоятельств. Слабость тела он проверял не как исследователь, препарируя труп подобно Леонардо, – он тестировал все на самом себе, подвергая себя опасности быть убитым и отнимая жизнь у других. Караваджо не был наблюдателем – он был героем своей драматичной, трагичной, захватывающей и эмоционально трогающей пьесы.

Караваджо.

Нарцисс 1597–1599 гг

С героями своих картин, будь то Вакх, Мария Магдалина, Мадонна или Давид, он разговаривал на одном языке: не как ученый, философ, созерцатель, а как тот, кто способен ощутить масштаб их переживаний.

Ранний автопортрет мастера, написанный в тот период, когда он выздоравливал после болезни, демонстрирует нам Вакха, бога виноделия, экстаза, безумия. Отчего же именно этот образ выбирает художник для запечатлевания себя в столь непростое время? Очевидно, не просто так. Ведь Вакх разрушает границы между сознательным и бессознательным, он разрушает установленный порядок, вызывает катарсис – очищающее безумие. Он делает то, что делал гений с собой и окружающими, – создает провокацию для психики, способную разрушить спокойствие, погрузить в подавленные желания, инстинкты, дикость.

Мастерски используя сочетание света и тени, живописец создает контраст, усиливающий драматизм и эмоциональную напряженность. Не оставляя прямых автопортретов, Караваджо пишет себя в каждом сюжете и картине. Обращаясь к мифу о Нарциссе, он погружает зрителя в размышления о том, к чему приводит излишняя погруженность в собственное видение мира и себя в этом мире. В отличие от других мастеров, обращающихся к античному рассказу о юноше, влюбленному лишь в самого себя, Караваджо убирает все лишнее, оставляя нас наедине с сутью: если одна душа не тянется к другой, а видит во всем и во всех лишь свое отражение, она погибает.

Говорит ли художник о самом себе, человеке, который был связан с миром лишь болью, пронизывающей каждое земное существо в той или иной мере, или полотно оставлено в назидание всем нам? Пусть это останется еще одной загадкой.

Караваджо.

Призвание Матфея 1609 г.

Еще одним приемом, которым активно пользовался творец, провоцировавший зрителя на эмоции, можно назвать сочетание вечных сюжетов и современной ему обстановки. Например, в «Призвании Матфея» апостолы одеты как граждане Рима, а действие происходит в какой-нибудь очередной конторе ростовщика, коими славился город. Матфей, указывающий пальцем на самого себя, будто сомневающийся в том, что Иисус избрал именно его, – это не просто персонаж из Библии, – это и ростовщик из Рима, и сам Караваджо, и мы с вами в тот или иной период жизни. Это не просто иллюстрация к священным текстам, театральное представление или фантазия. Это жизнь в каждой детали.

В 1596 году Франческо Мария дель Монте приобретает небольшую виллу в двух шагах от парка Боргезе. Декор помещения он поручает своему любимому на тот момент мастеру – Караваджо.

Караваджо.

Давид с Голиафом 1606–1607 гг. или 1609–1610 гг.

Задача была следующая: воплотить в интерьере тему алхимии, украсив потолок аллегорией четырех стихий – Земли, Воздуха, Огня и Воды.

На небольшом своде Караваджо изображает могучие тела античных богов, управляющих тремя стихиями: Плутон – Землей, Нептун – Водой, Юпитер – Огнем. Каждого из богов сопровождает характерное для него животное: Юпитер летит верхом на орле и метает молнии, Нептун хватается за коня с перепончатыми лапами, Плутон держит за поводок Цербера, трехглавого пса, сторожащего ворота ада.

И вот что удивительно: художник выбирает в качестве модели самого себя.

Дель Монте получает три автопортрета Караваджо, в которых каждая часть тела прописана с особым вниманием. Весьма вероятно, что принимала участие в создании росписи собака художника по имени Корнаккьо, имевшая, по свидетельствам современников, черно-белый окрас: Цербер с тремя головами – одна рычит, другая лает, третья молчит – определенно имеет сходство с реальным прототипом.

Однако нам интересно другое. Было ли решение изобразить себя в качестве богов лишь функциональным, дабы не привлекать другую модель? Или же Караваджо намекает на