Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

время дискуссий и разговоров «начистоту». Выпускники МГУ 1954–1955 годов, в числе которых был и Михаил Горбачев, вспоминали, что свет в окнах общежития на Стромынке не гас всю ночь. До утра студенты спорили, обменивались литературными новостями и обсуждали новые идеи. Именно здесь, в общежитии, Михаил и Раиса познакомились со своими сокурсниками грузином Мерабом Мамардашвили и русским Юрием Левадой. В последующие годы Мамардашвили стал выдающимся философом, знатоком Гегеля и неокантианской философии, а Левада возродил советскую социологию и создал первый в стране центр изучения общественного мнения. Тогда, впрочем, все они еще оставались ортодоксальными марксистами и поклонниками Ленина. Главное, однако, была атмосфера искренности и честности, к которой стремились на Стромынке. Провокаторов и стукачей не жаловали. Любое доносительство воспринималось студенческими компаниями как предательство и каралось остракизмом. Откровенно «антисоветские» политические высказывания в этой среде были редкостью, но даже если кто-то на это отваживался, остальные товарищи по компании могли высказать ему свое недовольство, не доводя это до сведения начальства.

ОБ ИСКРЕННОСТИ В ЛИТЕРАТУРЕ

Между 1953 и 1955 годами этот растущий мир дружеского неформального общения послевоенного поколения студентов и молодых интеллигентов горячо приветствовал каждый новый знак перемен и либерализации. Это было время социального и интеллектуального пробуждения. Сотни тысяч людей стали возвращаться из лагерей. Второе дыхание обрели ветераны войны, надежды которых на лучшую и достойную жизнь после победы были растоптаны Сталиным. Институты культуры, науки, образовательные учреждения пошли в рост. Годы эти получили название «оттепель» после опубликованной в мае 1954 года одноименной повести Ильи Эренбурга, уловившего точную метафору нового времени. Прежние пропагандистские штампы предполагали героику труда и рост индустриальных показателей. Запущенное Эренбургом в оборот слово подразумевало, что недавнее прошлое было временем зимней тьмы и сковывающего мороза. Метафора также намекала на то, что ледовый порядок начал таять и – может быть – уступит место настоящей весне.

Анатолий Черняев, ветеран войны и одноклассник поэта Давида Самойлова, вспоминал, что в годы после смерти Сталина «все то честное, здоровое, умное, нравственное, что десятилетиями копилось в обманутом и замордованном обществе, стало мощными струями прорываться на поверхность, привлекая всеобщее внимание. И, как не раз бывало в нашей истории, лидером и провозвестником раскрепощения умов стала литература»[123]. К началу 1950-х годов русская литература представляла собой безжизненную пустыню. Официозная литература соцреализма деградировала в разновидность пропаганды, повторяла набор плоских социальных штампов о вымышленном «идеальном» мире, населенном ходульными персонажами с «настоящим» советским патриотизмом и «рабочей» сознательностью[124]. В литературе ситуация была немногим лучше, чем в биологии, где Трофим Лысенко утвердил свою непререкаемую монополию и с помощью клики сторонников травил и изгонял талантливых генетиков. Главной жертвой литературной «лысенковщины» стало свободное слово. Союз советских писателей возглавлял некогда талантливый Александр Фадеев, а его подручными были некогда подававшие надежды писатели и поэты. Все они давно уже играли роль цепных псов по охране кладбищенского царства социалистического реализма. Главная проблема, однако, состояла в том, что подобная псевдолитература не была способна вдохновлять и увлекать – это было насквозь лживое чтиво. Романтиков из послевоенной молодежи эта литература отвращала – с их точки зрения, она воспевала мещанские ценности комфорта и конформизма, была замешана на консервативной эстетике, приправленной имперским шовинизмом. Исторические романы позднего сталинизма воспевали деяния царей и захват территорий. Революционным народовольцам в этой истории не осталось места[125].

Писатели реагировали на смерть Сталина так же, как и остальное образованное общество – со смятением. Константин Симонов чувствовал конец чего-то беcконечно важного в его жизни. Он пытался выразить обуревавшие его чувства в стихотворении, но неожиданно разрыдался. Впоследствии он вспоминал: «Я плакал не от грусти, а от жалости к погибшим, это были не сентиментальные слезы, это были слезы шока»[126]. В «Литературной газете», где он был редактором, появилась его статья – по сути панегирик умершему вождю: «Теперь, на многие годы вперед, у нашей советской литературы есть главная задача – воссоздать образ Сталина, величайшего гения всех времен и народов во всей его полноте». К изумлению Симонова, его скорбь и пафос не нашли отклика у нового руководства страны. Когда Хрущев прочел статью Симонова, он пришел в ярость и потребовал увольнения ретивого редактора. Еще один талантливый поэт Александр Твардовский в частном кругу оплакивал смерть «великого человека»; его беспокоило внезапное замалчивание имени Сталина в печати. Твардовскому в прошлом пришлось отречься от отца и своей «кулацкой» семьи и теперь он стыдился своего поступка. Отречение от покойного «отца народов» он, видимо, воспринимал как признак моральной трусости[127].

Вскоре в кулуарах Союза писателей стали распространяться слухи о грядущих переменах. Некоторые писатели считали, что стоящий на посту главы государства Георгий Маленков поддерживает либерализацию. В августе и сентябре 1953 года председатель Союза Александр Фадеев отправил в Кремль два секретных письма с просьбой прояснить новую линию партии в отношении литературы. Он признавал, что живой литературы в России больше нет. «Как это стало возможным, – писал он, – что в течение полутора веков существования старой России, несмотря на яростное сопротивление всему прогрессивному со стороны реакционнейшего царского режима, каждое десятилетие появлялось множество писателей, композиторов, актеров и художников, признанных не только в свое время, но и многие десятилетия спустя. А в наше время, когда социализм существует в СССР вот уже почти полвека под самым прогрессивным коммунистическим руководством, у нас появился только один великий поэт, Маяковский, а после него литература замерла»[128]. Фадеев в осторожных выражениях дал понять, что партийная регламентация литературы была избыточной и душила творчество. Существующая система, писал он, дает слишком много власти малообразованным бюрократам: редакторам, руководителям издательств, чиновникам творческих союзов, Министерству культуры и местным партийным организациям. Многие из этих бюрократов, сетовал он, «недостаточно квалифицированны, невежественны и грубы» для того, чтобы осуществлять деликатную миссию контроля за культурой. Фадеев, в прошлом безжалостный проводник партийного диктата в литературе, теперь предлагал установить «особую связь» между кремлевским руководством и ведущими писателями и художниками. Если высшее руководство «может взять под свое непосредственное наблюдение и направлять от десяти до пятнадцати лучших писателей страны и будет контролировать идеологическую и творческую жизнь в Союзе писателей в целом, то тогда наша советская литература сможет сильно продвинуться вперед»[129]. Фактически Фадеев предлагал в области культуры вернуться во времена НЭПа, когда многие из писателей и поэтов были протеже высших советских и партийных сановников.

Ответа на свои письма Фадеев не получил. Но 27 ноября 1953 года в «Правде» вышла статья под анонимной подписью «Наблюдатель», в которой социалистический реализм описывался так, как