Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

В конце 1954 года в Москве прошел Второй съезд советских писателей. Он широко освещался в советской печати, но по сравнению с Первым съездом двадцатью годами раньше, был жалкой пародией на него. Состав съезда указывал на колоссальные потери, понесенные литературой в годы сталинизма. Сотни самых талантливых писателей исчезли, убитые режимом. Осталась толпа пожилых циников, прожженных литературных дельцов. В своих дежурных речах они славили расцвет советской культуры, даже не пытаясь обмануть других и себя. Никакого притока молодой крови, свежих талантов! Люди, настроенные критически, расценили съезд как похороны некогда живой, сложной и гуманистической литературы. Профессор истории Московского университета Сергей Дмитриев записал в дневнике, что ситуация настолько катастрофическая, что лучше всего было бы «распустить Союз писателей, новый не создавать и перестать собирать писательские съезды»[138].

И вот на этом безрадостном пепелище, над этой мертвой поверхностью пробилась на поверхность первая «мощная струя». Это была поэзия. Уже война с Германией породила огромный спрос на лирику[139]. Новая волна преследований после 1946 года только еще больше подогрела эту неудовлетворенную тягу к поэтическому слову. Отвечая на этот спрос, советские газеты начиная с 1953 года практически ежедневно стали публиковать стихи на своих страницах. Поразительно, но в 1954 году журнал «Знамя» без всякого шума опубликовал десять прекрасных стихотворений Бориса Пастернака, написанные в 1946–1947 годах, – позднее они вошли в роман как стихи Юрия Живаго. Политические и литературные цензоры, да и большая часть читательской аудитории даже не поняли, что в этих стихах поэт обращался к вновь обретенному Богу. Его «второе рождение» в мистическом христианстве помогло Пастернаку пережить черные годы отчаяния.

Давид Самойлов и Борис Слуцкий, давно уже разменявшие четвертый десяток, обрели второе дыхание. Слуцкий считал, что его время пришло. Он познакомился с Эренбургом, и это давало надежду на скорое признание. Он был убежден и убеждал других, что последовавший за смертью Сталина «поэтический ренессанс» – предзнаменование новых и серьезных перемен к лучшему. Суть его политического мировоззрения оставалась такой же, какой была в 1940-м или в 1945 году: в центре находилась марксистско-ленинская революционная философия, но теперь она была в оппозиции антисемитской и антикультурной политике «правящего класса». Война в его понимании была временем искупления коммунистических идей; партия, очистившись от карьеристов и прислужников, вновь станет подлинным двигателем глобальных исторических перемен. Он, член партии, хотел быть комиссаром прогрессивной литературы будущего[140]. В стихотворениях о Сталине «Хозяин» и «Бог», распространявшихся среди друзей в рукописных списках, Слуцкий хотел снять со своего поколения сталинское заклятье. Сталин был «умнее и злее того – иного, другого, по имени Иегова…». На всеобщее поклонение он отвечал «жестоко… своим всевидящим оком, всепроницающим взглядом». В стихотворении «Про евреев» Слуцкий пишет простыми словами о позорном послевоенном антисемитизме. Воин-еврей, ушедший добровольцем на фронт в июле 1941 года, заканчивает с вызовом: «Ношу в себе, как заразу, проклятую эту расу. Пуля меня миновала, чтоб говорили нелживо: “Евреев не убивало! Все воротились живы!”»[141]

Евгений Евтушенко вспоминал разговор в первой половине 1954 года с группой студентов Литературного института. Юнна Мориц, восемнадцатилетняя поэтесса, родители которой все еще находились в лагерях, сказала 21-летнему Евтушенко: «Революция мертва, и труп ее смердит». Другая молодая поэтесса с круглым детским лицом и рыжей косой ответила, сверкая черными татарскими глазами: «Тебе должно быть стыдно. Революция не мертва, революция больна, и мы должны ей помочь». Девушку эту звали Белла Ахмадулина[142].

Евтушенко родился в 1932 году в семье молодых геологов-романтиков на станции Зима великой Транссибирской магистрали. Его родители вскоре развелись, и лишь много позже он узнал семейную тайну: оба его деда сгинули в сталинском терроре 1937 года. Как и многие другие в его поколении, он рос наивным романтиком-сталинистом. Ранние патриотические стихи, опубликованные в спортивном журнале, стали для него пропуском в Литературный институт, куда он поступил в 1953 году. Трагическая давка во время похорон Сталина пошатнула слепой оптимизм Евтушенко, но не изменила его романтический настрой. Быть вне коммунистического движения он не хотел – напротив, хотел задавать курс движению. Евгению нравилась роль общественного деятеля, и он был по натуре борец. Благодаря немалому драматическому таланту его поэтические вечера превращались в высшей степени эмоциональные массовые представления. Высокий, стройный, с ослепительной улыбкой поп-звезды, в твидовых пиджаках и галстуках ярких расцветок, он выглядел стилягой. Он и Ахмадулина стали двумя звездами нового поэтического поколения. Изабелла (Белла) родилась в семье советских служащих в Москве. Мать ее, смешанных русско-итальянских кровей, работала в госбезопасности переводчицей, а отец, от которого она унаследовала раскосые татарские глаза, работал в таможне и дослужился там до высоких должностей[143]. В студенчестве Белла была комсомольской активисткой. Но внутренняя глубина взяла верх над внешней активностью – ее литературный вкус формировался под влиянием Марселя Пруста. Красивая, хрупкая, с невероятным женским очарованием, на сцене Ахмадулина могла конкурировать с самыми знаменитыми актрисами. Как позже говорили многие ее поклонники, у нее было «совершенно несоветское выражение лица» и «вечно трепетный взгляд»[144].

В 1955 году после разговора о больной революции Евтушенко и Ахмадулина поженились. В том же году Анастас Микоян, член Политбюро и один из сподвижников Хрущева, ехал по улице Москвы на работу и увидел, что дорогу его машине преградила большая толпа. В ответ на его вопрос, в чем дело, он услышал одно слово: «Евтушенко». Он спросил, кто такой этот самый Евтушенко, и ему ответили: «Поэт». В своих воспоминаниях Микоян написал: «Я увидел очередь за поэзией, а не за едой – и понял, что началась новая эра»[145].

В течение следующего десятилетия литература и литературное слово станут главным выходом для творческой энергии нового поколения. Поиски новых стилей и индивидуального самовыражения, предвестниками которых были стиляги, продолжились в сфере искусств. Из рядов ветеранов войны и студентов первых послевоенных лет вышли наследники социально заряженной интеллигенции, когда-то рукоплескавшей русским поэтам и писателям или судившей их. Долгожданные слова этих «детей Живаго» будут обращены к растущему слою молодых интеллигентов и творческих людей, ученых и инженеров, философов и журналистов. На пепелище старой интеллигенции появились новые побеги – вначале робкие, как и породившая их «оттепель».

2. Шоковый эффект (1956–1958)

Я строю на песке, а тот песок

еще недавно мне скалой казался.

Он был скалой, для всех скалой остался,

а для меня распался и потек.

Борис Слуцкий, 1952

Утром 25