Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

лагерях ее единственного сына Льва Гумилева и говорила: «Я хрущевка». В то же время 29 марта 1956 года она сказала своей подруге Лидии Чуковской: «По-видимому, граница дозволенного очерчена на новой идеологической карте с большой точностью. Охраняется зорко. Но мы ее еще не изучили… Если каждый начнет делать выводы из хрущевского доклада и, главное, пополнять его собственными соображениями и опытом, – беда». Горький опыт заставил Ахматову опасаться, что умеренная либерализация сверху может вновь породить порочный круг радикализма снизу и репрессий сверху[161]. Радикализация, которой опасалась Ахматова, и в самом деле начала происходить в университетских аудиториях и общежитиях. Сброшенный Хрущевым «валун» породил лавину. Вернулось к жизни традиционное отчуждение между «думающей» частью молодого поколения и правящим классом. Веком ранее именно такое напряжение дало толчок возникновению русской интеллигенции. Более того, вопросы «кто виноват?» и «что делать?» были те же самые «проклятые» вопросы, которые десятилетиями мучили и раскалывали образованное русское общество. И в самом деле, небольшое, но растущее число молодых писателей, художников, интеллигентов и их друзей вскоре пошло по тому же пути, по которому шла русская интеллигенция XIX века: они стали ставить под сомнение существующий режим во имя универсальных идеалов справедливости и прав человека.

В МГУ самые ожесточенные дискуссии вокруг «секретного доклада» шли на гуманитарных факультетах: среди историков, филологов, философов и журналистов. У этих молодых людей был интеллектуальный багаж и язык для обсуждения социальных и политических проблем. Среди студентов физиков, химиков, биологов и геологов идеологический накал был явно ниже. Но и в их среде находились те, кто цитировал Троцкого и сравнивал КГБ с гестапо[162]. В некоторых вузах студенческое движение было особенно явным: Литературный институт и ВГИК в Москве, Горный и Технологический институты в Ленинграде. В Горном и Технологическом в Ленинграде особой активностью отличались студенты-евреи. Их подлинный интерес был к культуре и общественным дисциплинам, но поступить на гуманитарные факультеты университета они не могли из-за антисемитских запретов, и потому были вынуждены пойти в технические вузы[163].

«Секретный доклад», как уже отмечалось, привел к отторжению студентов 1956 года не только от Сталина, но и от его преемников. Политическим кредо молодых людей был социалистический романтизм, а их идеалами – справедливость, равенство и интернационализм. По своим убеждениям они мало чем отличались от послевоенных студентов и образованных ветеранов войны рубежа 1940–1950-х годов. Арестованный годом позже за «антисоветскую деятельность» Марат Чешков, закончивший истфак МГУ в 1955 году и учившийся в аспирантуре экономического факультета, вспоминал: «Для меня и для большинства политически ангажированной молодежи марксизм-ленинизм оставался непоколебимой основой». Он признавал, что «не мог даже помыслить себе общество без, во-первых, социалистического порядка и, во-вторых, без политически централизованной организации, то есть партии»[164]. Михаил Красильников, арестованный в ноябре 1956 года студент-филолог ЛГУ, позднее признавал, что к моменту ареста он сохранял абсолютно коммунистическое мироощущение: его представление о русской революции сложилось по книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», он презирал капитализм и потребительство[165]. Говоря о мировоззрении образованного большинства времен «оттепели», киновед и сценарист Виталий Трояновский отмечал его парадоксальность: глубокая жажда личной свободы уживалась с искренней верой в священный Грааль коллективизма[166].

Первой реакцией таких студентов на разоблачения Хрущева было сочувствие жертвам террора – прежде всего старым большевикам. Многие из этого молодого поколения либо сами, либо же их друзья и знакомые потеряли в годы террора родителей или родственников. Самые активные читали не только работы Маркса, Энгельса и Ленина, выходившие за рамки утвержденной учебной программы, но и умудрялись находить изъятые из советских библиотек работы Бухарина и Троцкого. Но главным источником их романтическо-социалистического вдохновения был Александр Герцен и другие русские социалисты XIX века. Молодые радикалы пришли к выводу, что существующий режим был чудовищным извращением революционного идеала, стал воплощением тирании бюрократического аппарата над массами трудящихся. Револьт Пименов, молодой математик из ЛГУ, написал несколько романтических пьес и стихотворений о революционерах, которые стали предшественниками большевиков. Его героями были идеалисты-террористы XIX века: Андрей Желябов из «Народной воли», организации, боевики которой убили царя Александра II в 1881 году; Георгий Гапон, священник, яростная социалистическая агитация которого среди рабочих привела к Кровавому воскресенью в январе 1905 года и к Первой русской революции, и Иван Каляев, бомбист из боевой организации эсеров, убивший великого князя Сергея Александровича в самом начале этой революции[167].

В течение трех лет после смерти Сталина студенты-идеалисты следили за зигзагами официальной пропаганды и участвовали в дискуссиях вокруг литературной оттепели. Их еще не сковал тот парализующий страх, который изувечил старшее поколение. По всей стране студенты ставили перед старыми партийцами и пропагандистами неудобные вопросы. Как вы могли позволить задавить и извратить дело революции и идеалы коммунизма? Почему не остановили Сталина? Появление независимой мысли и допустимость несанкционированных споров о Сталине с неизбежностью привели к публичным протестам. В конце мая студенты МГУ решили бойкотировать столовую в общежитии на Стромынке. Столовая славилась отвратительной едой и хищениями продуктов персоналом. Студентки филфака выступили с инициативой организовать у входа в столовую пикет. Идею поддержали историки, биологи и студенты факультета журналистики. Появились лозунги: «Если не хочешь, чтобы тебя кормили как скот – поддержи бойкот!», «Мы расшатаем Ленинские горы!» На Ленинских горах, на другом от центра берегу Москва-реки, только что открылось новое здание университета. Но намек на Ленина в этой очевидной политической игре слов не мог не устрашить университетское, да и более высокое начальство[168]. В восьми километрах от Кремля студенты лучшего советского университета устроили спонтанный протест.

Озадаченные и напуганные, власти поначалу попытались возложить вину за бойкот на живших в общежитии иностранных студентов из стран «народной демократии». Начался поиск «враждебных элементов», подстрекающих советскую молодежь. Но вместо ожидавшихся арестов из Кремля пришло указание вступить со студентами в переговоры. Для умиротворения бунтовщиков и ответа на их вопросы в университет и в общежитие пришли представители Московского горкома партии и КГБ. Захваченная врасплох новизной ситуации университетская комсомольская организация пребывала в растерянности и не понимала, как себя вести. Многие комсомольские активисты сочувствовали протестующим[169].

Другим знаком времени стали попытки студентов ввести прямую демократию в комсомоле. Весной 1956 года во время обсуждения «секретного доклада» студенты сместили прежних, как обычно, назначенных сверху комсоргов и комсомольских секретарей и на их место избрали популярных лидеров из своей среды. Многие из этих лидеров поддерживали бойкот столовой. Комсомольские собрания принимали все более радикальный оборот. На философском факультете студенты критиковали учебную программу: «Маркс и Энгельс банальны,