Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

толпа, состоявшая главным образом из студентов и представителей интеллигенции, протестовала против «очернения» Сталина и требовала смещения Хрущева и Микояна. Бунт в Грузии был подавлен войсками и привел к десяткам жертв[155].

Первой реакцией на доклад среди студентов и молодых интеллектуалов был коллективный катарсис. Глаза и уста отверзлись. Студент ЛГУ Вадим Медведев (позднее, при Горбачеве, он стал членом Политбюро) вспоминал, как в полной тишине в университетском зале кто-то прошептал: «Что-то прогнило в нашей партии». Весной 1956 года незнакомые друг с другом люди и даже недруги впервые в жизни начали свободно излагать друг другу свои мысли о коммунистической партии и советском прошлом. «Еще несколькими неделями ранее такие разговоры были бы немыслимы», – вспоминала Алексеева. «Происходит что-то невероятное, – сказал один студент Эренбургу. – Все спорят, и, главное, абсолютно все начинают думать»[156]. Многим студентам было трудно сразу переварить раскрытые Хрущевым страшные вещи, они злились на него за то, что он разрушил их юношеский идеализм. Эти наивные сталинисты упорствовали в своей вере. Другие, особенно те, чьи родители и родственники погибли в застенках госбезопасности и в лагерях, восприняли доклад как долгожданный приход правды. Сталин – величайший злодей, чьи кровавые преступления были несомненны. Но это рождало новые вопросы: кто создал культ личности? почему Сталина не остановила партия? Напрашивался очевидный ответ: культ личности не был диктатурой одного человека. В каждом партийном комитете, в каждом городе и каждом районе был свой маленький Сталин. Откуда взялось так много палачей, из какого темного царства они появились? Где гарантии того, что преступления недавнего прошлого не повторятся? В конце марта и в апреле среди студентов Москвы, Ленинграда и других городов разгорались спонтанные, неконтролируемые дискуссии. После зачитывания доклада преподавателям, студентам и аспирантам Московского областного педагогического института «многие восприняли его как убедительное доказательство вырождения и бюрократизации партии»[157].

В центральный партийный аппарат посыпались тревожные, затем отчаянные сигналы от дезориентированных пропагандистов. Они докладывали об «антипартийной активности» в местах с высокой концентрацией профессионалов и образованных граждан. Люди были в смятении: что делать с портретами и статуями Сталина? следует ли изымать сталинские работы из пропагандистских материалов и учебных программ? В Москве школьники стали срывать со стен портреты вождя. В подмосковной Дубне, на партийном собрании Лаборатории ядерных исследований секретного института по созданию атомных реакторов, вспыхнуло спонтанное обсуждение доклада. Ветеран войны и выпускник МГУ, молодой физик Юрий Орлов почувствовал непреодолимое желание «очиститься от всей этой грязи и крови». Во время обсуждения он заговорил о диктатуре «банды преступников» в стране. Он осудил тиранию «карьеристов и конформистов» в госаппарате, в Академии наук и средствах массовой информации. Большая часть аудитории, преимущественно молодые физики, ему аплодировала. Другие выступающие осудили отсутствие свободы слова и информации в Советском Союзе. Требовали прекратить глушение Би-би-си и других западных радиостанций. Чем дальше, тем больше гнев выступающих был обращен в адрес нынешнего руководства. Сталин мертв. А что же его сообщники, по-прежнему находящиеся у власти?[158]

Нарастание мятежных настроений встревожило партийное руководство. На Хрущева увеличивалось давление с требованием определить содержание и очертить границы критики «культа». 5 апреля «Правда» опубликовала статью с суровым осуждением «антипартийных высказываний» молодых ученых Лаборатории в Дубне. Юрий Орлов и трое поддержавших его коллег были уволены, но не арестованы. Политбюро решило созвать Пленум ЦК для обсуждения «задач по улучшению идеологической работы». Хрущев, однако, хотел продолжить атаку на культ Сталина и его приспешников. Готовить свое выступление он поручил тогдашнему любимцу Дмитрию Шепилову, человеку с бойким пером, помогавшему написать «секретный доклад». Союзник Хрущева министр обороны маршал Георгий Жуков подготовил материалы об ошибках Сталина в годы войны. Но пленум так и не состоялся – помешал случай. Текст речи Хрущева на съезде партии попал в руки израильской разведки и от нее в ЦРУ. Американский Госдепартамент опубликовал «секретный доклад», и вскоре финансируемые США радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа» начали передавать его в эфире – к ужасу коммунистов по всему миру. Неожиданное развитие событий спутало планы Хрущева. Волнение и брожение охватили весь коммунистический мир, в особенности страны-сателлиты СССР в Восточной Европе. Это подкрепило позиции противников поспешной десталинизации в Кремле, и Хрущев был вынужден пойти на попятный[159]. 30 июня 1956 года «Правда», наконец, опубликовала постановление ЦК под названием «О преодолении культа личности и его последствий». В нем преступления Сталина списывались на «исторические обстоятельства», такие как нарастание военной угрозы, враждебное «капиталистическое окружение», «борьбу с троцкистами, правым уклоном и буржуазными националистами» в СССР. В постановлении также говорилось, что критиковать Сталина партия не могла, так как именно с ним и с его именем народ связывал все достижения того времени. С опозданием кремлевские «теоретики» попытались очертить границы десталинизации. Постановление утверждало, что партия осталась «ленинской», что принципы народовластия и «социалистического демократизма» восстанавливаются, а любая критика властей будет водой на мельницу врагов. Контраст между эмоциональной речью Хрущева о сталинских преступлениях и партийным постановлением был поразительным. Постановление было воспринято многими как попытка «отмазать» виновных в сталинских преступлениях и спровоцировало новый виток страстных споров в среде молодых интеллигентов и студенчества.

Речь Хрущева дала новый мощный импульс «оттепели», она же расколола советское общество. С необъяснимой наивностью Хрущев полагал, что можно изъять Сталина из советского прошлого и коммунистического мировоззрения и двигаться дальше. Раскрытие правды о том, что Сталин установил кровавую тиранию и уничтожил коллег по партии, нанесло непоправимый удар по вере в историческое предначертание всего советского проекта. Сталинизм (в отличие от ленинизма) предполагал постоянную экспансию во времени и пространстве. Движения вспять не допускалось, «каждый шаг был шагом вперед, каждый новый этап был абсолютным достижением». Прошлое служило лишь трамплином для очередного прыжка в будущее. Хрущев же, напротив, призывал людей вернуться в прошлое «к ленинским заветам», которые оказались – вопреки марксистскому детерминизму – нарушены волей одного человека, Сталина. Получалось, что несмотря на всю пролитую кровь и миллионные жертвы, коммунистический «поезд» двигался не в том направлении[160]. Десятилетиями государственно-партийная машина вколачивала в сознание людей веру в коммунизм как в неизбежное светлое будущее человечества. Трещину в этом квазирелигиозном монолите уже ничем нельзя было заделать – она углублялась и вела к еретическому осознанию того, что советский строй был кровавой ошибкой, а не авангардом глобального прогресса.

Образованные люди старшего поколения, в особенности те, кто стал жертвой сталинских репрессий и только что вернулся из ГУЛАГа, встретили доклад Хрущева с тихим удовлетворением, но накал разгоревшихся вокруг него страстей рождал новые опасения. Анна Ахматова была благодарна Хрущеву за освобождение проведшего много лет в