Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

вдохнул новую жизнь в идеи социализма, очистив его от сталинистского антисемитизма и шовинизма, и чувствовал свою ответственность за будущее революции[183]. На пике общественного брожения, в июле 1956 года Илья Эренбург опубликовал в «Литературной газете» восторженную рецензию на стихи Слуцкого. «Он знает словарь, интонации своих современников. Он умеет осознать то, что другие только смутно предчувствуют», – писал Эренбург[184]. Друг Слуцкого Давид Самойлов соглашался с необходимостью возродить утраченные ценности революции и интернационализма, но оптимизма не испытывал. В своем дневнике Самойлов писал, что Сталин привел к власти враждебное культуре мещанство, воплощение провинциальной беспросветности и грубого материализма. Эта новая каста, господствующая в бюрократии, госбезопасности и пропагандистском аппарате «принуждает искусство, науку и печать служить своим интересам». После июня 1956 года Самойлов уже рассматривал Хрущева как «агента правящего класса» и предполагал, что официальная либерализация достигла своего пика. Он пришел к выводу, что задача «всего честного в нашей литературе» – разоблачать эту новую касту и противостоять ей[185].

Самойлов не был одинок в своем пессимизме. Рано утром 14 мая 1956 года Александр Фадеев, первый секретарь Союза советских писателей, застрелился на своей даче в поселке Переделкино. Двадцать лет Фадеев был всемогущим вождем советской литературы и неукоснительно следовавал воле Сталина. В отличие от многих литературных чиновников, он воспринял крушение «культа» как смертный приговор, нестерпимый вызов своей совести. В предсмертной записке в ЦК КПСС, оставленной на столе, Фадеев писал: «Литература – эта святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа». 56-летний писатель вспоминал, что его поколение вошло в литературу при Ленине «с чувством свободы и открытости», с безграничным желанием творить искусство. Вместо этого писателей «низвели до положения мальчишек», и теперь остались только «единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь». Его собственный большой и «глубоко коммунистический» талант эксплуатировался, был раздавлен и в конце концов отвергнут партийными бонзами: «Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды»[186]. КГБ конфисковал записку и сообщил о ней начальству. Письмо упрятали в тайные архивы, но гнев Кремля был ощутим в официальном некрологе, где самоубийство Фадеева объяснялось его алкоголизмом.

Однако другие писатели сохраняли надежду на «литературный ренессанс» под руководством Кремля. И в самом деле, его признаки стали появляться. С начала 1955 года Хрущев и его команда взяли на вооружение политику «мирного сосуществования» с Западом. Частью этого курса были демонстрация открытого и «миролюбивого» характера советского общества и подразумевающая прямые контакты между людьми «публичная дипломатия». Такая открытость, считал Хрущев, сможет подорвать НАТО и другие возглавляемые США военно-политические альянсы, укрепить безопасность СССР и снизить расходы на вооружение[187]. Новая внешняя политика Кремля открывала возможности для либерализации культурной жизни внутри страны. В 1955 году группа советских писателей и журналистов была отправлена в США для наблюдения за страной и ее изучения. Из поездки они привезли не только свои заметки, но и многочисленные предложения-рекомендации по перестройке советской журналистики, внешнеполитической пропаганды, дипломатической практики, даже обслуживания пассажиров в аэропортах. Руководство Союза писателей также обратилось к Кремлю за разрешением вступить в ПЕН-клуб, международную организацию литераторов. Просьба была отвергнута, но после ХХ съезда к ней вернулись. Авторы письма утверждали, что ПЕН-клуб станет отличной платформой для распространения советского влияния среди «прогрессивных» писателей и «значительных групп интеллигенции на Западе»[188]. Самое главное, что «просвещенные» чиновники в партийно-государственном аппарате начали исподволь готовить отмену репрессивных сталинско-ждановских постановлений 1946–1948 годов, направленных на подавление творчества писателей, композиторов и художников. Одним из таких аппаратчиков в министерстве культуры был Игорь Черноуцан, выпускник ИФЛИ с широкими связями в московских литературных и художественных кругах[189].

В перерывах между заседаниями делегаты ХХ съезда могли купить в фойе альманах «Литературная Москва» – сборник произведений, подобранных для публикации известными писателями, среди них Константин Паустовский и Вениамин Каверин. В альманахе были напечатаны стихи Анны Ахматовой, Николая Заболоцкого и Бориса Пастернака, проза и эссе Виктора Шкловского и Корнея Чуковского. Это была первая с 1930-х годов инициатива самих писателей, сборник, составленный исходя из их собственных эстетических и этических представлений. Литераторы пытались восстановить отнятую у них привилегию – понимаемую ими и как долг русской интеллигенции – определять общественные критерии оценки искусства и культуры. Появление альманаха могло стать общественным событием, но хрущевская речь затмила собой все. Второй выпуск альманаха появился летом 1956 года. Правда, составители отвергли роман Пастернака «Доктор Живаго» как «слишком объемный». Тем не менее в сборнике было много талантливых произведений, контрастирующих с бесцветным содержанием советских литературных журналов. Настоящей сенсацией второго выпуска стал рассказ «Рычаги» Александра Яшина. Когда Яшин двумя годами ранее попытался предложить рассказ для публикации, ему посоветовали рукопись сжечь или в крайнем случае спрятать подальше в сейф. Рассказ описывает феномен двоемыслия в поведении крестьян, насильно загнанных в колхоз. Между собой они говорят просто и без утайки, ясно видят все проблемы и абсурд колхозной жизни. Но как только наступает момент выступать на партийном собрании, те же самые люди превращаются в колхозных функционеров, в «рычаги» гигантской партийной машины. Рассказ возвращал читателей к теме свободы слова и влияния идеологии на поведение людей, поднятой Померанцевым в декабре 1953 года[190].

Сезон литературных сенсаций только начинался. Константин Симонов, сменивший Твардовского на посту главного редактора «Нового мира», был полон решимости превратить журнал в форпост культурной оттепели. Весной 1956 года на столе у него лежали две потенциально взрывные рукописи – «Доктор Живаго» Бориса Пастернака и «Не хлебом единым» молодого юриста и ветерана войны Владимира Дудинцева. Роман Пастернака не понравился сразу: это произведение перечеркивало то, во что Симонов веровал всю жизнь, отрицало дух и пафос его существования. Христианские аллегории Пастернака были для атеиста Симонова пустым звуком[191]. Другое дело Дудинцев, для которого большевистская революция была Священным Писанием.

Дудинцев принадлежал к довоенному литературному поколению. Его первые литературные опыты относятся еще к студенческим годам, в поэтическом кружке юридического института. Сразу после начала войны он пошел в армию добровольцем и своими глазами видел катастрофу 1941 года, некомпетентность и бессилие советского военного и политического руководства. Он вспоминал, как на его глазах пара истребителей люфтваффе уничтожила один за другим с десяток советских бомбардировщиков, летевших без прикрытия. «Как такое могло случиться? Этот вопрос постоянно крутился у меня в голове»[192].