Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

незыблемым основанием всей его поэтической деятельности: «Поэт должен усиливать воображение не со вредом рассудку; он должен давать остроумию пищу, но не на счет добродетелей общественных, он должен живописать любовь, не делая привлекательными ни чувственности, ни сладострастия». В «Вестнике Европы» в 1808 году Жуковский напечатал чудесную свою балладу «Людмила», хоть сюжет и заимствован из Бюргера, но многие считают эту балладу оригинальным произведением Жуковского.

Полевая фиалка. Ботаническая иллюстрация XIX в.

В следующем году напечатал Жуковский повесть «Марьина роща» – здесь на фоне условной Руси древних времен развернул он балладный сюжет, опять же многими нитями связанный с его думами и видениями о судьбе своей любви. В сюжете повести – пророческие черты. Марья, любя «певца» Услада, вышла замуж за другого, но так, любя Услада, и скончалась, а певец остался верен своей любви, и она продолжалась – за гробом… И здесь он воспевает Машу, героине в повести «минуло пятнадцать лет», она «цвела как полевая фиалка» (это символ Марии-Маши).

Летом приехал в Москву из Петербурга Александр Тургенев. Брат его Николай в этом году уехал в Геттингенский университет, другой, Сергей, младший, учился в Университетском благородном пансионе. Тургенев и Жуковский были рады встрече и почти сразу отправились в подмосковное имение Вяземских Остафьево, где жил и работал Карамзин. В 1808 году Карамзин в своей «Истории государства Российского» добрался уже до нашествия татаро-монголов. Ранняя история Руси – вот о чем были их беседы на прогулках в Остафьеве, когда они шли к мельнице за деревней, в березовую рощу, в библиотеке усадебного дома. К ним нередко присоединялся сын скончавшегося в прошедшем году старого князя Вяземского, шестнадцатилетний Петр Андреевич, юноша высокого роста, с басистым голосом и в очках по причине сильной близорукости. Это был будущий русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист и государственный деятель. Говорили, что именно его изобразил Л. Н. Толстой в романе «Война и мир» в образе Пьера Безухова.

Жуковскому Петр Андреевич понравился своей открытостью, дельностью и остроумием разговора, но больше тем, что он почувствовал в нем одинокое и привязчивое к тем, кто его приветит, сердце.

В августе 1809 года Жуковскому снова в соиздатели журнала был предложен ректоратом университета Каченовский, прежний издатель «Вестника Европы». Это был человек тридцати четырех лет, с крепким характером и большой жизненной закалкой. В молодости он служил в армии. В 1805 году Каченовский уже магистр философии и университетский лектор по риторике. С этого же времени он редактор «Вестника Европы».

Усадьба Мишенское. Вид барского дома и части сада с качелями. По рисунку В. А. Жуковского

В 1808 и 1809 годах Каченовский писал для журнала ученые статьи. Жуковский охотно с ним сотрудничал, подружился и даже крестил его сына Георгия в 1808 году. Но литературные взгляды Каченовского радикально отличались, он был убежденный противник Карамзина и его школы и с сочувствием относился к славянофильским теориям Шишкова. То, что они как-то сошлись, на чем-то порешили, это заслуга одного Жуковского, который обладал дипломатическим талантом. Не поступаясь ничем своим, умел понять и даже во многом принять чуждого ему по убеждениям человека. Ведь еще в 1805 году в своем дневнике он записал: «Говорить истину с грубостью и жестокостью, которыми хвалились стоики, есть некоторым образом непозволенное самохвальство… Учи людей таким тоном, как будто бы от них сам желаешь научиться. Заставь их самих сказать то, что бы желал сказать им…»

Все больше издательские обязанности уходили к Каченовскому, надобность жить постоянно в Москве у Жуковского отпала, и уже в мае 1809 года он вернулся в Мишенское. Дом в Белёве, построенный с любовью и надеждами, матушка его продала. Снова судьба возвращает Василия на родину. Снова в мечтах любимая Маша, но вместе с тем и мучительная неопределенность будущего.

Муратово и деревня Холх

Летом 1809 года Екатерина Афанасьевна Протасова решила перебраться из Белёва в свое орловское имение Муратово, доставшееся ей по наследству от отца, где она решила надолго обосноваться. Там не было господского дома, и мать с дочерьми поселились временно в крестьянской избе. Тут же рядом, на реке Орлик, находилась деревушка Холх, принадлежавшая полковнику Ладыженскому.

Жуковский, приехав в Мишенское, выдержал там только три дня и помчался вслед за Протасовыми в Муратово. Слуга Максим остановил лошадок перед крестьянской избой с новехонькими прирубами, с просторной террасой. Но крыша, как у всех в Муратово, – соломенная. Стремительно сбежала по лестнице 14‑летняя Саша и кинулась на шею Жуковскому. 16‑летняя Маша, бледная, взволнованная, стояла в дверях и лишь сдержанно поздоровалась. Даже Екатерина Афанасьевна внешне обрадовалась, хотя чувствовалось, что была все время настороже.

Их жилище показалось Жуковскому очень уютным. Они уже успели рассадить цветник у крыльца, а к Орлику была проведена крестьянами усыпанная песком аллея. Обойдя окрестности, Жуковский одобрил намерение Екатерины Афанасьевны строить здесь усадебный дом и вызвался быть архитектором и руководителем работ. Место было прекрасное. Усадьба должна была расположиться у дубовой рощи на горе – вниз от нее намечены были цветники и парк. Речка Орлик была загорожена плотиной со шлюзом, и получился огромный чистый пруд… Началось строительство. Работали плотники. Работал Жуковский, вымерявший и вычислявший все по своим планам. Работали Маша и Саша, сажавшие цветы в новом парке, где мужики проводили дорожки, копали, насыпали горки, строили беседку, сажали деревья.

Вся окрестность звенела от ударов топора по звонким бревнам. Венец за венцом вырастало главное здание, потом флигеля, людская, амбары, дворы и прочее… Эти работы затянулись до весны следующего года.

Жуковский снова оказался на распутье – от журнала он отходил, так как слишком разнились их с соредактором Каченовским взгляды. В будущем ему трудно было представить себе что-нибудь определенное. Твердым и надежным в жизни Жуковского было одно – стремление творить, работать. Неизменной была (и неизменной останется – он в этом был убежден) и его любовь к Маше.

Зимой 1810 года он получил от матушки Елизаветы Дементьевны весть, совершенно неожиданную для себя и радостную: деревушку, которая стоит на другой стороне муратовского пруда, напротив усадьбы Протасовых, полковник Ладыженский продает! И Марья Григорьевна Бунина вместе с Елизаветой Дементьевной хлопочут о приобретении половины ее для Жуковского. Переговоры пошли так успешно, что уже к весне 1810 года Бунина оформила купчую на свое имя, уплатив деньгами Елизаветы Дементьевны и частично своими. Решено было сделать Жуковскому подарок. Василий Андреевич ликовал, ведь это была возможность жить рядом с Машей: «Наград не достоин, но