Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

В деревушке Холх было семнадцать крепостных мужского пола, это вместе с бывшими во владении Жуковского Максимом (его слугой), Васькой и Ефимкой (которые находились где-то в бегах) и тремя братьями Казимировыми (которые жили в Туле, не платили барину оброка и считали себя свободными) составило двадцать три человека.

Жуковский сразу начал строить планы своей жизни в Муратове – он решил летом перенести в Холх на берег пруда избу с прирубами, в которой жили Протасовы до постройки господского дома. Решил разбить там сад, устроить кабинет, привезти книги, работать… Стоило в несколько минут перейти по тропе через плотину – и вот уже родной ему дом Протасовых, родной, дорогой потому, что в нем живет любимая Маша… Да и жить в такой близости! Окно в окно! И чистая поверхность воды между ними… И душа летит к душе… И беседа без слов может длиться бесконечно!

Жуковский мечтал, что тут, в Холхе, будет его собственный угол, родное место, где он проведет всю свою оставшуюся жизнь в чтении и трудах. Он воображал, что это будет его русский «Тускул». Как известно, когда-то это легендарное место, Тускул, привлекал множество состоятельных римлян, которые строили здесь виллы. На одной из таких вилл Цицерон написал свои «Тускуланские беседы».

Дом В. А. Жуковского в Белеве. Старинная открытка

Здесь он будет жить рядом с Машей, А там кто знает? Может, провидение смягчит сердце Екатерины Афанасьевны… И Маша… Он представил себе на минуту свою жизнь с Машей в этом доме…

Осенью Протасовы вернулись в Белёв. Вслед за ними переехал и Жуковский, теперь он жил рядом с ними, в Мишенском, углубившись в свои работы. «Пишу стихи, – сообщает он 15 сентября А. Тургеневу, – и после опять примусь за стихи, – следовательно, проза к черту!.. планов и предметов в голове пропасть, и пишется как-то скорее и удачнее прежнего». Делалось и другое, давно задуманное дело – собирались стихи для многотомной хрестоматии русской поэзии. Уже была договоренность с типографией Московского университета – намечалось первые тома выпустить в следующем году.

«Я издаю не примеры, – пишет он Тургеневу, – но полное собрание лучших стихотворений российских – книгу, которая могла бы заместить для людей со вкусом и для не весьма богатых людей собрание всех сочинений русских поэтов, каждого порознь. Беру из каждого лучшее… Вот расположение моего “Собрания”: оно должно состоять из пяти, если не из шести, полновесных томов; в первых двух или трех лирическая поэзия; в следующих по порядку: басни, сказки, элегии и прочее и прочее до дистиха… Все уже списано и приведено в порядок».

А в октябре Жуковский снова в Москве, ведь по условию он обязан был писать для «Вестника Европы» о театре. Ради этого Каченовский купил ему постоянный билет в кресла. Театральным критиком ему раньше не приходилось быть, но с теорией драмы он был хорошо знаком.

Он заполнял в каждом номере «Вестника» свою долю листов; это были – в основном переводные – рассказы о Руссо, Гайдне и Ривароле, отрывок из путешествия Шатобриана в Грецию и Палестину, небольшие повести Жанлис и Эджворт, «истинное происшествие» о явлении привидений где-то в Богемии, сказки («Три финика», «Лютик, цветы и сон», «Горный дух Ур в Гельвеции»), статьи Энгеля, Лагарпа, но самое существенное для Жуковского из всего этого – «Несколько писем Иоанна Миллера к Карлу Бонстеттену». Об этих письмах Жуковский сказал, что «они переведены хорошо, ибо я переводил их с истинным удовольствием».

Однако соиздатель Каченовский был недоволен тем, что Жуковский предпочитает переводы, а собственные стихи пишет мало. Осенью между ними даже возникла письменная перепалка:

Каченовский: «Я от вас несколько раз слышал, что вы предоставляете мне издание “Вестника” на 1811 год… Я затвердил это, денно и нощно занимаясь планом своим… Ректор сказал мне, что университет находит пользу свою в том, чтобы я был издателем… Ваши пиесы будут занимать у меня почетнейшее место… Мы с вами не одного мнения о некоторых предметах… Писать критику и выбирать мелкие статьи гораздо труднее, нежели переводить из готовой книги… Вы немножко хитры, но бог с вами, любезный кум! Я все-таки желаю вам добра и никак не хочу потерять вашу дружбу, хоть мне и кажется, будто бы вы хотели оттереть меня… Эй, кум! Я вам охотно сдал журнал, когда он был доведен мною до цветущего состояния, а вы так ли со мною поступаете?»

Жуковский: «“Вестник”, доведенный вами до цветущего состояния, не поблекший и при мне, сохранивший древнее свое и при нас, принадлежит вам теперь безраздельно… Но дело пока не о том… Вы пишете: “Позвольте сказать, что вы несколько хитры…” и т. д. Другими словами: любезный кум, вы вздумали хитрить, ибо нельзя не хитрить, когда дело идет об деньгах… Позволите ли спросить, Михайло Трофимович, у кого заимствовали вы такой язык и по какому праву говорите им со мною?.. Находясь в деревне, я никаких не имею способов, если бы и хотел оттереть вас от издания. Впрочем, этого и хотеть мне невозможно, ибо я располагаюсь большую часть года жить в деревне… Я живу в деревне, а вы – профессор университета, могущий иметь влияние на дела его, состоите налицо, и типография от вас в двух шагах… После нескольких лет короткого дружеского знакомства мог ли я вообразить, чтобы вы когда-нибудь сказали мне: “Ты хотел оттереть меня от издания “Вестника”…»

Каченовский: «Право говорить с вами откровенно и иногда шутить основывал я на коротком знакомстве между нами. Но знакомство сие, милостивый государь мой, не обязывало меня читать жестокие ваши сарказмы и укоризны, которых ни один честный человек переносить не должен и от которых прошу впредь меня избавить».

М. Т. Каченовский. Старинная гравюра

«Вестник Европы» уходил из рук Жуковского в объятия Каченовского. Теперь лишь прозаические переводы и собственные стихи Жуковского печатал Каченовский безотказно и легко. Но поэтические переводы проходили не так легко, как раньше. В том же году во время одной из поездок в Москву Жуковский познакомился у Карамзина на Дмитровке с поэтом Батюшковым. Невысокий, ладный молодой человек. Лицо худое, на лбу кудри, за ушами локоны, на щеках бакенбарды. Стихов написал пока немного, но уже проявил себя как убежденный карамзинист, то есть «европеец» и противник славянофилов. Они с Жуковским быстро сблизились и подружились.

Столичных друзей Жуковского удивляло то, что он не видел никого, кроме своей любимой Маши. Он