Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

А новое рождение? О, здесь синергисты совершают интеллектуальное харакири, пытаясь объяснить, как мертвый дух может содействовать собственному воскрешению! Как Лазарь, четыре дня пролежавший в гробу, уже смердящий от разложения, мог бы "сотрудничать" с Христом в акте своего воскрешения? "Лазарь, иди вон!" – повелел Господь, и мертвец вышел. Не потому, что решил выйти, не потому, что приложил усилие, но потому, что творческое Слово вдохнуло в него жизнь, которой не было.

Синергия не просто бесплодна – она богопротивна в самой своей сущности. Ибо что утверждает это учение? Что ветхий человек, тот самый, который должен умереть и быть погребенным со Христом, может и должен участвовать в собственном спасении. Что падшее ego, источник всех грехов и корень всякого зла, способно возвысить себя к святости. Что самость, жаждущая автономии со времен Эдема, может стать соработником Божиим в деле собственного преображения.

Но это не спасение – это религиозная игра, где ветхий человек наряжается в одежды благочестия и разыгрывает спектакль духовного совершенствования. Подобно тому, как в ролевой игре можно выбрать класс воина, мага или жреца, так в религиозной игре синергизма человек выбирает роль подвижника, мистика, аскета – но остается тем же самым ветхим Адамом, только теперь с религиозным гримом на лице.

Он постится – но это его плоть укрощает свою плоть. Он молится – но это его душа беседует сама с собой, проецируя свои фантазии на небеса. Он творит милостыню – но это его ego наслаждается образом себя как благодетеля. Он кается – но это его самость бичует себя, чтобы потом восстать еще более гордой своим смирением. Он стремится к святости – но это все то же стремление быть "как боги", только теперь через религиозное совершенство.

Церковь переполнена этими актерами духовной драмы, искренне верящими, что их представление имеет онтологическую ценность. Они не виноваты – Бог не дает им возрождения по Своему суверенному определению. Но именно отсюда проистекает то плачевное состояние христианства, которое мы наблюдаем: вместо новых творений – старые твари в религиозных костюмах, вместо воскресших мертвецов – гальванизированные трупы, дергающиеся от электрических разрядов благочестивых упражнений.

И как сладостна эта игра для падшей души! Как приятно чувствовать себя соработником Божиим, как льстит самолюбию мысль о собственном вкладе в дело спасения! Человек сохраняет свою автономию, свое достоинство, свою значимость. Он не умирает полностью, не признает своего абсолютного бессилия, не отрекается от последних претензий на самостоятельность. Синергия позволяет ему оставаться богом своей маленькой вселенной, только теперь этот бог "смиренно" сотрудничает с большим Богом.

Отсюда рождается то язычество в христианских одеждах, которое так услаждает человеческую душу. Весь этот театр абсурда с выкапыванием костей мертвых для их поклонения, с накоплением благодати в иконах, с ежедневным воплощением Христа в хлебе и вине – все это логическое продолжение синергической иллюзии. Если человек – соработник в спасении, то он должен что-то делать, чем-то манипулировать, что-то контролировать. И вот он создает целую индустрию священных действий, магических ритуалов, сакральных предметов.

Вместо простого воспоминания о Голгофе – лабиринт литургических хитросплетений. Вместо молитвы сердца – механика правильных жестов и формул. Христос становится пленником хлеба и вина, благодать – содержимым мощевиков, Святой Дух – функцией правильного миропомазания. И человек, великий кукловод этого религиозного театра, дергает за ниточки таинств, заставляя Бога спускаться на алтарь по его команде.

"Причащается раб Божий во оставление грехов и в жизнь вечную" – провозглашает священник, помещая "тело Христово" в рот причастника. Но спроси этого реципиента Бога в очередном телесном воплощении через минуту: спасен ли ты? И он ответит: нет, еще не спасен, еще нужно бороться со страстями, еще нужно очищаться, еще нужно трудиться. Он съел Бога целиком – с телом, душой, божеством, человечеством – но остался тем же самым грешником, только теперь с Богом в желудке.

Так человеческая гордыня, не желающая умереть полностью, создает религию, где можно играть в спасение, не спасаясь; где можно изображать святость, оставаясь грешником; где можно "есть Бога", не преображаясь; где можно быть христианином, не умирая для себя и не воскресая во Христе. И эта игра будет продолжаться, пока Бог по Своей суверенной воле не разрушит театральные декорации и не явит подлинную реальность: что спасение – от Него, через Него и для Него, и человеку остается только принять этот дар пустыми руками веры или отвергнуть его в безумии самодостаточности.

Величественная архитектура спасения

Послание к Римлянам – этот непревзойденный шедевр сотериологической мысли, эта кафедральная симфония божественного откровения – от первой строки до последнего славословия представляет собой торжественный гимн монергизма, где каждая нота звучит о суверенном, одностороннем, необратимом действии Триединого Бога в спасении падшего человечества. Подобно тому, как архитектор возводит собор, где каждый камень занимает предназначенное место, каждая арка несет свою нагрузку, каждый витраж пропускает отмеренный свет, так апостол Павел выстраивает непоколебимое здание учения о спасении, где не остается места для человеческой заслуги, человеческого содействия, человеческой инициативы.

Жертва Христа встает перед нами не как предложение, ожидающее принятия, не как возможность, требующая реализации, но как совершенное, завершенное, окончательное действие, раз и навсегда решившее проблему греха. "Единократно вознесенная жертва" – не просто историческое событие на холме Голгофы, но онтологический разрыв в ткани мироздания, через который излилась искупительная кровь, омывшая грехи не потенциально, но актуально, не условно, но абсолютно. Христос не открыл дверь спасения для желающих войти – Он вынес из горящего дома тех, кого Отец дал Ему, не спрашивая их согласия, не дожидаясь их пробуждения.

Оправдание является вторым актом этой божественной драмы – мгновенным, как удар молнии, окончательным, как приговор верховного суда, необратимым, как смерть. В тот момент, когда божественный вердикт провозглашает грешника праведным, происходит юридическое чудо, не имеющее аналогов в человеческом правосудии: виновный объявляется невиновным не на основании исправления, не в надежде на будущее улучшение, но исключительно на основании чужой праведности, вмененной ему как собственная. И Писание не знает такого понятия, как отмена оправдания, потеря оправдания, условное оправдание – ибо Бог не человек, чтобы раскаиваться, и не сын человеческий, чтобы изменяться.

Но оправдание – лишь прелюдия к главному таинству: смерти ветхого человека и рождению нового творения. Здесь монергизм достигает своего апогея, своей ослепительной вершины. Ветхий Адам не исправляется, не улучшается, не эволюционирует – он умирает, погребается, уничтожается в водах крещения. И эта смерть не метафорическая, не символическая, но