Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

реальная в духовном измерении, окончательная в божественной перспективе. Человек не убивает в себе ветхого человека – это онтологическое самоубийство невозможно. Бог умерщвляет его Своей суверенной силой, погребает его со Христом в подобии смерти Его.

И тут же, в том же мгновении божественного действия, рождается новое творение – не реанимированный труп, не оживленная мумия, но существо иной природы, иного качества, иной судьбы. Это рождение свыше не есть результат человеческого решения принять Христа – какое решение может принять мертвец? Это творческий акт Всемогущего, вызывающий из небытия новую жизнь, как в начале Он вызвал свет из тьмы, порядок из хаоса, бытие из ничто.

Вселение и водительство Духа Святого венчает это чудо спасения. Дух не приглашается, не призывается, не умоляется войти – Он вселяется как Владыка в Свое владение, как хозяин в Свой дом, как царь на Свой престол. И отныне Он ведет, направляет, движет новым человеком не как советник, предлагающий варианты, но как кормчий, держащий руль, как возница, правящий колесницей, как ветер, наполняющий паруса и несущий корабль к предназначенной гавани.

И как финальный аккорд этой божественной симфонии, как замковый камень этой богословской арки, как печать на этом завете вечности звучит учение о предопределении – то учение, которое раз и навсегда исключает даже тень мысли о том, что что-либо в спасении зависит от человека или что человек может потерять дарованное ему спасение.

Ибо кого Он предузнал в глубинах предвечности, когда еще не было ни звезд на небе, ни песка в море, тех предопределил к славному уделу сынов Божиих. И кого предопределил до основания мира, тех призвал в потоке времени неодолимым зовом благодати. И кого призвал из тьмы в чудный Свой свет, тех оправдал единократным и вечным вердиктом небесного правосудия. А кого оправдал, облекши в ризы Христовой праведности, тех и прославил – не в туманном будущем, но в божественном "уже", где конец известен от начала, где обетование равносильно исполнению, где слово Божие не возвращается тщетным.

И вот апостол, достигнув этой головокружительной высоты откровения, провозглашает победный гимн, который звучит через века как труба архангела, как глас многих вод: "Что же отлучит нас от любви Христовой?" И далее следует каталог всех мыслимых и немыслимых угроз – ни смертные муки, ни жизненные соблазны, ни ангельские силы, ни демонские полчища, ни настоящие скорби, ни будущие искушения, ни высота экстатических видений, ни глубина отчаяния и богооставленности, ни какая иная тварь во всей вселенной – ничто, абсолютно ничто не имеет силы разорвать те узы, которыми Вечная Любовь связала избранных со Христом Иисусом.

Это не поэтическое преувеличение взволнованной души, не риторический прием для усиления эффекта – это онтологическая невозможность, метафизический абсурд, логическое противоречие. Как может тварь отменить решение Творца? Как может временное упразднить вечное? Как может конечная воля преодолеть бесконечную? Избранные удерживаются в руке Божией не силой своей веры, но силой Его верности; не крепостью своей любви, но крепостью Его любви; не постоянством своего исповедания, но постоянством Его обетования.

Где же здесь место для синергии, для сотрудничества, для человеческого вклада? Где та щель, через которую человеческая воля могла бы протиснуться в это здание божественного домостроительства? Её нет и быть не может! От первого стиха, провозглашающего Павла рабом Иисуса Христа, призванным апостолом, избранным для благовестия, до последнего славословия Тому, Кто может утвердить верующих по благовестию, – всё Послание к Римлянам есть декларация абсолютного божественного монергизма.

Человек предстает здесь не соработником, но материалом; не художником, но холстом; не скульптором, но глиной. И в этом – не унижение человеческого достоинства, но его подлинное возвышение. Ибо что может быть выше, чем стать предметом творческого действия Всемогущего? Что может быть славнее, чем быть избранным прежде создания мира? Что может быть надежнее, чем покоиться в руках Того, Кто держит вселенную словом силы Своей?

Послание к Римлянам не оставляет камня на камне от здания человеческой религиозности, где спасение – совместное предприятие Бога и человека. Оно взрывает фундамент синергических спекуляций, сокрушает стены пелагианских построений, обрушивает кровлю арминианских компромиссов. И на расчищенном месте воздвигает нерушимый монумент божественной благодати – sola gratia, sola fide, solus Christus, soli Deo gloria!

Это богословие не есть новшество дерзкого ума или плод модернистского своеволия. Нет! Это вечное учение, текущее подобно подземной реке через все века церковной истории, исповедуемое от апостольских дней теми, чьи имена начертаны золотыми буквами в анналах христианства. Соборы, подобно громовым раскатам, провозглашали эту истину; святые отцы, как светильники во тьме, несли ее через бури ересей; учителя Церкви, словно искусные зодчие, выстраивали из нее непоколебимые башни богословия.

От Климента Римского, преемника апостольского престола, чье послание к Коринфянам дышит духом божественного избрания, до последних дней единой, неразделенной Церкви одиннадцатого столетия – все истинные глашатаи Евангелия провозглашали монергизм спасения. И вот парадокс, способный смутить современного православного: многие из этих светочей веры почитаются в восточных святцах, их память празднуется, их иконы лобызаются, их мощам поклоняются – но их учение отвергается как "западное заблуждение"!

Киприан Карфагенский, блаженный Августин Гиппонский, папа Лев Великий, защитник православия против монофизитской ереси, чьи томосы восточная церковь принимает как образец правой веры, исповедовал то же учение о монергизме, Григорий Великий – Двоеслов, чьи "Беседы о жизни италийских отцов" читаются в православных монастырях как душеполезное чтение, проповедовал предопределение с такой силой, что его называли "Августином на папском престоле". Амвросий Медиоланский, крестивший великого Августина, сам был герольдом божественного избрания. Иероним Стридонский, переводчик Вульгаты, аскет и подвижник, чьи творения о монашеской жизни вдохновляют восточных иноков, не сомневался в истине предопределения. Даже Проспер Аквитанский и Фульгенций Руспийский – эти неутомимые защитники августиновского богословия – имеют свое место в православном календаре, хотя их сочинения остаются неизвестными русскому читателю, словно спрятанные под спудом из страха, что они могут поколебать синергическое благодушие.

А соборы! О, какое величественное зрелище являют эти священные ассамблеи, собиравшиеся во имя истины против пелагианской заразы! Синод в Карфагене 411 года, где впервые прозвучал набат тревоги. Иерусалимский синод и Диоспольский собор 415 года – последний, к стыду восточного христианства, поначалу оправдавший Пелагия, обманутый его лукавыми уловками, но лишь чтобы яснее обнаружилась его ересь. Карфагенский и Милевский соборы 416 года, подобно двум мечам, разящим гидру лжеучения. Римский синод под председательством папы Зосимы – сначала колеблющийся, затем решительный в осуждении. Великий Карфагенский собор 418 года, принявший те антипелагианские каноны, которые стали оплотом православной сотериологии на века.

Третий Вселенский собор