Мама по контракту. Моя вторая семья - Соня Мишина

― Аксинья? ― Максим замирает в полушаге от меня, будто натолкнувшись на стену. Его глаза становятся огромными, как блюдца. ― Ты подумала, что я тебя ударю?!

― Н-нет… ― Я с усилием заставляю себя опустить руки, развернуть плечи.

Но глаза поднять не могу. Не готова встретиться с Максимом взглядом. Мне кажется, он прочтет в нем правду: я и в самом деле ожидала удара…

Максим медленно ведет головой от плеча к плечу, тянет и без того распахнутый на три пуговицы воротник рубашки ― словно он вдруг стал тесен.

― Теперь я верю, что у тебя был другой му…, ― произносит он злым голосом, и я не могу разобрать, на что он злится. ― Мудозвон. Назвать мужчиной того, кто способен поднять руку на женщину, у меня язык не повернется.

Я стою с опущенной головой. Сгораю от стыда. Щеки полыхают. Я и забыла, какой он проницательный ― Максим Белый. Как сложно от него что-нибудь скрыть. Как быстро он приходит к правильным выводам.

Глава 23

Милана Романова

― Меня звали Артем! ― отчаянно картавя и заменяя «р» на «ы», отвечает сын прежде, чем я успеваю его остановить.

Руки Максима на руле каменеют. Губы сжимаются. На скулах играют желваки. Я вижу это, даже наблюдая за Белым сзади и сбоку.

Максим молчит долго ― минуту или две. Дышит глубже и тяжелее, чем надо. Мне страшно, что он отвлечется, пропустит красный свет, не заметит выскочившего на «зебру» пешехода... Но я не знаю, что делать и что говорить.

Максим начинает говорить сам.

— Значит, ты назвала сына от другого мужчины так, как мы с тобой мечтали назвать нашего общего ребенка? ― цедит он сквозь зубы.

Антоша хватает мою сумку, лезет в кармашек:

― Мама, я возьму конфетку?

Стоило бы запретить ему сладкое ― впереди обед. Я приучаю сына, что вкусняшки можно только после еды. Но сейчас спорить с ним, уговаривать потерпеть ― нет сил.

― Бери, ― разрешаю устало.

День едва добрался до середины, а я уже вымотана: не физически ― морально.

Антон достает из кармашка леденец «Дюшес» ― тот самый, который сам положил туда утром.

― А для меня у тебя конфетка найдется, Антон? ― напрашивается на угощение Максим.

― У меня одна, ― показывает ладошку с зажатой в ней конфетой ребенок. ― Хочешь, откушу тебе половинку?

Мне вдруг становится весело. Я уже представляю, как перекосит холеное лицо бизнесмена, когда к его губам прикоснется обслюнявленный обломок карамели.

Но Максим, кажется, читает мои мысли. Его взгляд в зеркале заднего вида становится почти вызовом:

― Хочу. ― Серьезно отвечает он.

Антон, пыхтя, разворачивает фантик, засовывает леденец в рот и старательно грызет его. Леденец с хрустом ломается ― не пополам, на неровные осколки.

― Ой! ― Тоша выплевывает куски на фантик, разглядывает их пристально. ― Дядя Максим, пополам не вышло! Будете кусочек?

― Буду, — кивает тот, и я вижу, как его лицо странно смягчается, когда он аккуратно берет губами кусочек с детской ладошки. — Спасибо. Знакомый вкус, ― кивает, будто соглашаясь с чем-то. Закидывает леденец за щеку. ― Тебе нравится «Дюшес», Антон?

― Да! Это мои любимые! ― сдает себя с головой мой мальчик.

― Знаешь, я в твоем возрасте тоже их обожал, — Максим бросает на меня взгляд, полный торжествующей горечи. — Странное совпадение, правда, Милана? Имя. Вкусы. Хочешь, я найду еще десяток таких «совпадений»?

― Которые ничего не значат, ― я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну, за которым мелькают серые дома.

― Или ты хотела бы, чтобы они ничего не значили, Синичка… ― Максим выезжает на кольцевую, встраивается в ряд, который движется неспешно, соблюдая все ограничения. Он ведет осторожно и плавно ― очевидно не хочет рисковать жизнью ребенка. И возвращается к разговору. ― Тебе не кажется, что я имею право знать, если Антон ― мой?..

― Ты потерял право знать, когда оставил нас, ― произношу я и понимаю, что снова проболталась.

Максим замечает мою оговорку сразу же.

― «Нас», Синичка? То есть, когда мы прощались, ты уже знала, что…

Я молчу. В окне отражается мое бледное лицо с темными кругами под глазами. Антон тем временем умудряется достать мой смартфон и открыть игру — звук выключен, но по его сосредоточенному сопению я понимаю: он уже в виртуальном мире.

Тишина в салоне становится такой густой, что начинает давить на уши. Но я не готова ее нарушить. Не готова признать, что скрыла от Максима беременность ― тогда, в последнюю нашу встречу. Но и врать, что забеременела от другого, встречаясь с Белым ― тоже не готова.

Максим скрипит зубами. Он уже все понял. Ему хочется накричать на меня, но он не смеет пугать ребенка. Хочется крушить и ломать ― но он за рулем и не может делать резких движений. Все, что ему остается — это дышать. Глубоко. Еще глубже. Судорожно, прерывисто.

Он и дышит. Долго. Наклонив голову, выпятив нижнюю челюсть, держась за руль, как за спасательный круг, который не дает ему утонуть в море невысказанных эмоций.

― Ты позволишь мне сделать генетическую экспертизу, ― наконец, объявляет Максим. ― Я намерен установить факт отцовства по суду и получить равные права.

― В таком случае, тебе придется выплатить мне алименты за все четыре года. Тоже по суду. ― Хмыкаю я. ― И мне не будет нужды становиться суррогатной матерью.

― Ты подписала предварительное согласие! ― рычит Максим.

— Именно что предварительное. До наступления беременности я могу отказаться — мне юрист центра разъяснил это очень доходчиво.

Не знаю, зачем я спорю с Белым. Зачем довожу его до бешенства. Никогда не замечала в себе такой стервозности, но сейчас она рвется из меня, как кипящее молоко из кастрюльки. Максим тоже замечает это.

Вдруг перестает бесноваться. Обмякает, будто из него выпустили весь пар. Глаза становятся пустыми и усталыми.

― Мстишь, Синичка? ― спрашивает тихо. ― Хочешь отыграться на мне за то, что натворили мы оба? Хорошо. Я стерплю. Только не впутывай сына и… Викторию. Они не причем.

Глава 24

Максим Белый. Гладиатор: между гневом и надеждой

Сколько раз за последние годы я говорил себе, что хуже быть уже не может. И каждый раз жизнь, словно насмехаясь, доказывала: может!

Вот и