Чужъ - Вадим Беликов

— Добромир, пока ты жив…

— Лукьян. — Он опёрся о проём двери. Дом разрушен, расколот пополам. Поднял кафтан. Под рёбрами, слева, торчал нож. Его ноги подкосились. Упал на пол. Дрожал. Губы бледные, круги под глазами впалые.

Я подошёл, стекло трещало под ногами, присел рядом. Положил руку ему на шею. Глухо.

— Ты сам.

Он не ответил. Лежал в проёме, глаза смотрели в небо через прореху в крыше. Посветлело.

Я вышел во двор. Дождь кончился. Трупы лежали у домов. Кожа спуталась со скелетом — высохшая, как пергамент, обтягивала кости. Рты раскрыты. Глазницы пусты. Пальцы скрючены, вцепились в землю. Кто лежал ничком, кто на боку, кто скорчившись, обхватив колени. У многих не было стоп.

Дома гнилые. Брёвна почернели, поросли мхом — зелёным, бурым. Крыши провалились, стропила торчали рёбрами в небо. У некоторых стен не было — только остов. Окна без стёкол, пустые проёмы. Плетни завалились, крапива в рост человека поднялась у порогов.

Во дворах — тела. Людские и собачьи. Псы лежали у будок, высохшие, шерсть клочьями. В сарае — груда костей. Сложены друг на друге. Черепа отдельно, рёбра отдельно, руки и ноги в общую кучу. Старые, в пыли.

Дом старосты стоял разваленный. Крыша дырявая — балки рухнули внутрь, солома сгнила. Стены просели, одна завалилась набок. Крыльцо провалилось. Дверь висела на одной петле. Внутри — темнота, пыль, запах тлена. И зеркала. Осколки. Ни одного целого.

Я стоял посреди улицы. Ветер нёс пыль и сухую листву. Где-то скрипела вывеска Благой погост.

Вышел из деревни медленно. Прихрамывал. Рёбра ныли при каждом шаге — тупая боль под повязкой. Шея горела там, где Лихо вцепилось зубами. Кровь запеклась коркой, стягивала кожу. Серп висел на поясе, бил по бедру.

Пошёл дальше. Тропинки, что вела сюда, не было. Ни дороги, ни колеи. Бурьян — сухой, в рост человека, шуршал под сапогами. Лес стоял стеной — сосны, ели, тёмные, молчаливые. Птицы не пели.

Поля лежали мёртвые. Чёрная стерня, сухая земля в трещинах. Я перешагнул через поваленный плетень и вошёл под кроны. Ветки сомкнулись за спиной.

Ветки цепляли плечи. Корни выпирали из земли, сапоги запинались. Выдохнул — боль прострелила в боку, острая, глубокая. Остановился. Присел на колени. Потом завалился на спину.

Земля холодная. Хвоя под затылком. Смотрел в небо — серое сквозь кроны, без просвета. Рукой сжимал бок, там где рёбра. Пальцы влажные — кровь проступила сквозь повязку.

Глаза прикрыл. Отражение в зеркале. Пять зеркал. Колосья. Свечи. Женщина с младенцем. Пытался вспомнить. Мутное всё перед глазами. Ни мыслей. Ни чувств.

Тепло на груди. Белые волосы защекотали бороду, шею. Голова её легла мягко — невесомая. Рука легла у моей щеки, тёплая. Кожа нежная. Пальцем водила по лицу. Приобняла, прижалась.

Я опустил глаза. Белая макушка. Пахла цветами. Такими, которые на лугу, после дождя.

— Увидел? — голос её мягкий. Не шелохнулась.

— Да.

— Грустно?

— Нет.

— А было?

— Я не знаю.

Над головой смыкались кроны. Сосны и ели — тёмная зелень, почти чёрная. Ветви переплетались, качались. Листья берёз вплетались в хвою — жёлтые, редкие. Ветер ходил поверху, шумел мягко. То стихал, то налетал снова — и тогда верхушки деревьев кланялись, сыпали сухие иголки.

Птицы пели где-то справа — синицы, тонко, переливчато. Далеко стучал дятел — мерно, как сердце.

Постепенно свет менялся. Серое небо над кронами желтело, потом розовело. Тени удлинились. Ветер стал прохладнее, потянул сыростью. Птицы смолкли одна за другой. Последняя синица пискнула и затихла.

Мы лежали в одной позе. Я на спине, рука на боку. Мара — головой у меня на груди, обняв. Не шевелилась. Не дышала. Боль в рёбрах утихала — медленно, как вода уходит в песок. Шея не горела. Холод от земли перестал подниматься.

Свет ушёл. Небо стало синим, потом чёрным. Звёзды проступили — сперва одна, потом россыпью. Луна взошла — полная, жёлтая, залила лес своим холодным светом. Тени ветвей легли на нас полосами — белое на чёрном.

Глава 8. Велиж

Солнце только вышло из-за леса, грело спину. Ветер свежий тянул с реки. Трава у плетня блестела, ещё влажная от росы.

Я сидел на колоде у поленницы. Тело перевязано — чистая ряднина вокруг рёбер, туго, но уже не давило. Шея заживала, корка сошла, остался бледный след. Рубаха нараспашку. Серп висел на поясе.

Взял топор. Выставил чурбак. Размахнулся. Лезвие вошло ровно — полено развалилось надвое, сухое, звонкое. Отложил половинки. Выставил следующее. Ударил. Ещё. Щепки летели в траву. Рёбра тянули при замахе.

У крыльца сидела курица, клевала что-то в земле. Петух прошёл по плетню, тряхнул гребнем. Со стороны реки доносился плеск — утки шлёпали по воде. Я опустил топор, вытер лоб рукавом.

Зоря подошла. В руке — глиняная кружка, отвар. Пар поднимался, пахло горьким — зверобой, полынь. Я взял. Отпил. Горечь обожгла язык, прокатилась в горло, застряла. Прокашлялся.

— Полегче уже? — спросила она. Стояла боком, смотрела в сторону.

— Боль тупая. Скоро пройдёт.

За плетнём, на дороге, показался сосед. Шёл шатаясь, ноги заплетались. Рубаха выбилась из портов, шапка съехала на затылок. Руками размахивал, что-то бормотал. Потом заорал — грубо, матерно, в пустоту. Сплюнул под ноги. Постоял, покачался. И побрёл дальше, цепляясь за плетень.

— Ты нашёл то, о чём я говорила?

— Да.

— И как?

— Сейчас трудно сказать. Но тогда…

— Там страшно было?

Я повернулся к ней. Встретились глазами. У неё серые, ясные. Капля пота скатилась по лбу, упала на нос.

— Да, — ответил я. Кивнул.

Зоря улыбнулась. Руки скрестила на груди. Пальцы легли на локти.

— Расскажешь?

Калитка скрипнула. Я поднял голову.

У забора стояли люди. Пятеро дружинников в доспехах: кольчуги до колен, шлемы островерхие с бармицами. У двоих — мечи на поясе, у одного — копьё. У четвёртого — щит круглый, с медной бляхой. Пятый держал коня под уздцы. За их спинами — несколько селян. Мялись, шапки мяли в руках. Заглядывали через плетень.

На коне сидел десятник. Спрыгнул легко. Шлем снял, сунул под локоть. Мужчина лет тридцати. Волосы русые, стрижены коротко. Борода ухожена, с проседью на подбородке. Лицо обветренное. Глаза светлые, с прищуром. Улыбался.

Вошёл во двор. Оглядел всё — поленницу, топор в колоде, курицу у крыльца, меня с перевязанными рёбрами, Зорю на крыльце. Лицо довольное.

— Горислав, — процедила Зоря. Вышла вперёд, стала перед ним.

Тот смотрел на неё снизу вверх. Осматривал. Руку положил на рукоять меча, опёрся. Спину выгнул