Чужъ - Вадим Беликов

Свернули с дороги. Остановились на поляне у ручья. Меня привязали к сосне — верёвку обмотали вокруг ствола, затянули на запястьях. Кора липкая, в смоле. Я стоял, прижавшись спиной к дереву.

Дружинники разложились быстро. Костёр не разводили — Горислав запретил. Достали из мешков сухари, вяленое мясо, лук. Сели на поваленный ствол.

Грузный подошёл ко мне. В руке — полоска вяленого мяса, тёмная, жёсткая. Сунул мне в рот. Я жевал — солёное, сухое, с привкусом дыма. Потом поднёс бурдюк, наклонил. Вода потекла по губам, по подбородку. Он убрал бурдюк, вытер мне лицо рукавом — грубо, по-мужицки. Отошёл.

Лес вокруг стоял тихий. Сосны высокие, прямые. Ветви наверху качались — слабо. Ручей журчал по камням. Где-то в чаще треснула ветка. Дружинники доедали, переговаривались вполголоса. Один зевнул, перекрестил рот. Другой вытянул ноги, привалился к мешку. Горислав сидел поодаль. Голову запрокинул о ствол сосны.

Дружинник без шлема — рыжий, конопатый. Волосы кудрявые, короткие, торчали в стороны. Борода рыжая, редкая, клочьями. Нос широкий, облупленный от солнца. Глаза светлые, водянистые. Плечи широкие, руки как кувалды. Выпил воды из бурдюка, вытер рот. Посмотрел на меня. Пальцем показал.

— Слушайте, да не он это! — глянул на десятника. — Князь сказал, ему доложили, что тот как дуб широк и как дом ростом. Богатырь. А этот… пахарь. Хоть и выглядит странно.

— Помолчи. Убил всё равно он, — ответил Горислав.

— Дак если они девку насиловали и удавили, то поделом им так. Я бы и сам их вырезал! — добавил рыжий.

— Ты что языком своим чешешь, дурень! — Горислав встал. — Права нет ни у кого самосуд делать.

— Ты как со мной говоришь! — Рыжий вскочил, сплюнул. — Ты сопляк. Какой я тебе дурень? Я с погаными бился, пока ты за бумагами сидел! Выслуживался там!

— Митька, придержи язык свой, — кинул ему грузный.

Десятник багровел. Свёл брови.

— Не лезь ты! Князь нам сказал богатыря достать, который дружины ломает пополам, головы откусывает. А этот… — рыжий ткнул в меня рукой, — этого я сразу понял: не тот! А мы приволокём князю сейчас, этот лизоблюд скажет, мол, поймали богатыря, а то чудище опять кого-то раздавит в чаще!

— Ты своё место знай, Митька, — сказал Горислав. — Не то будешь в патруль в тот лес ходить.

— Буду! Ты думаешь, что я испугался?! — Рыжий подошёл ближе. — То чудище моего брата раздавило! И это уж точно не этот двулицый мужик. А ты придёшь и скажешь Мстиславу: вот, привёл, какой я хороший, какой я служивый!

— Хватит! — Горислав поднял руку. Губы сцепил. — Поднимаемся. Привал окончен.

— Десятник, мы не доели, — рявкнул грузный.

Горислав сел на коня. Сбрую рванул резко.

— По дороге жрать будете!

Утром вышли к Велижу.

Город стоял на холме, над рекой. Стены дубовые, высокие, в два обхвата. По углам — башни, крытые тёсом, с бойницами. Над воротами — надвратная церковь, купол деревянный, крытый лемехом, крест блестел на солнце. Ворота обиты железом, створки открыты. У входа — стража, четверо, в кольчугах, при копьях.

За стенами — теснота. Дымы из труб поднимались десятками. Купола церквей серебрились над городом. Посад раскинулся и за стенами: избы, огороды, кузни, амбары. Дальше — пристань. Река широкая, серая, в утренней дымке. У причалов — струги, ладьи, дощаники.

Пахло дымом, рекой и свежим хлебом. Стучали топоры, лаяли собаки, кричали петухи. Телеги скрипели по дороге, везли сено, горшки, рыбу. У ворот толпился люд — купцы, селяне. Стража проверяла возы, ругалась, пропускала.

Горислав тронул коня. Дружина двинулась к воротам. Меня вели под руки. Никто не обращал внимание.

Через рынок пошли — шумный, пёстрый, вонючий. Крики, хохот, скрип телег.

Лавки стояли рядами — дощатые, с навесами от солнца. На одних — ткани: лён, сукно, крашенина. На других — посуда: горшки, миски, кувшины. Мясной ряд — туши на крюках, кровь капала в опилки. Рыбный — щука, лещ, осётр, засыпанные солью. У одной лавки монах торговал свечами и ладаном. У другой — старуха продавала травы: пучки зверобоя, мяты, ромашки.

Женщин было больше, чем мужиков. Бабы в платках, с корзинами, щупали ткани, спорили о цене. Девки стреляли глазами, прикрывали улыбки ладонями. Одна, в красном сарафане, прошла мимо, задела плечом — и обернулась.

Горислав остановился у лавки кожевенника. Долго щупал пояс — тиснёный, с серебряной пряжкой. Торговался. Продавец закатывал глаза, разводил руками. Десятник сунул монету, забрал пояс. Снял старый, надел новый. Оглядел себя. Поправил пряжку. Улыбнулся. Пошёл дальше — спина прямее, шаг шире.

Ждали у княжьего терема. Дом высокий, в два жилья, рубленый из толстых брёвен. Крыльцо с резными столбами, навес крыт тёсом. Над крышей — стяг с золотым солнцем. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. У входа — двое стражников в бахтерцах. Дверь дубовая, обитая железными полосами.

Дружинники разошлись кто куда. Рыжий Митька ушёл на рынок. Двое других — в корчму. Только грузный остался. Сидел на лавке у входа, верёвку мою намотал на кулак. Подпёр подбородок, смотрел на корчму.

Солнце поднялось выше. Ждали долго. Из терема доносились голоса — приглушённые, то громче, то тише. Потом дверь распахнулась. Толпа вышла гурьбой. Бояре, купцы, старшины — одетые богато: кафтаны крытые парчой, шапки с собольей опушкой, сапоги сафьяновые. На пальцах перстни. Говорили громко, смеялись. Проходя мимо, косились на меня. Один перекрестился. Другой сплюнул через плечо. Третий что-то шепнул соседу — тот поморщился и отвёл глаза.

Горислав вышел последним. Кивнул грузному. Тот поднялся, потянул верёвку.

— Пошли. Князь ждёт.

Вошли внутрь. Глаза с непривычки зажмурил — темно. Окна узкие, свет скупой, только свечи горели в железных подсвечниках.

Палата просторная, стены брёвна — тёмные, проконопаченные мхом. На стенах — щиты, мечи. Пол дощатый, устлан медвежьей шкурой у княжьего места. В углу — печь, белёная, с изразцами. Жарко.

Князь Мстислав сидел на дубовом стуле с высокой спинкой. Старик, но ещё не седой. Волосы русые с проседью, стрижены коротко. Борода окладистая, расчёсана. Лицо в глубоких морщинах. Тело крепкое, плечи широкие, но сидел чуть набок, потирал поясницу. Потом колени — ладонью, медленно. Пальцы узловатые, но не дрожали.

Горислав вышел вперёд. Плечи расправил, шаг чеканный. Поклонился — низко, руку к груди прижал.

— Князь Мстислав, дозволь слово молвить. По твоему указу искали мы богатыря-душегуба, что дружины ломает и головы откусывает. Прошли сёла, опросили люд. И вот — привели. Муж сей, Лукьяном звать, повинен в смерти троих. Сознался сам. Вид его странный, сила нечеловечья. Мыслю я…

Князь поднял руку. Горислав осёкся на полуслове.

Старик смотрел