Юность, 2026 № 03 - Журнал «Юность»

Чудотворец

Московский журналист, переводчик, писатель. Шеф-редактор портала «Год литературы». Переводчик Умберто Эко и Джанни Родари, автор популяризаторских книг о Пушкине, документальной книги об Антоне Носике «Создатель», попавшей в короткий список «Большой книги» (2023). Сценарист графических романов о Пушкине и Петре I, подростковой фантастической повести о Лефортовском дворце, получившей Московскую арт-премию.

В жанре фантастического рассказа выступает впервые.

Чудотворец был высокого роста…

Что за чушь!

Моцарт Хармс-3, Сергей Мокеич в физике, содрал с головы таламусовый венец и с отвращением выплюнул вмиг ставшую чужой во рту обгрызенную шершавую трубку. Потом осторожно спустил затекшие ноги, обтянутые нелепыми полосатыми носками с неудобными резинками, с ветхого двухтумбового стола, мигом превратившегося в обычную полоску живого стекла на магнитных подвесах. Вскочил и прошелся по кристаллической киновии, парящей в поднебесье Нового Петербурга.

– Что за чушь! – повторил он уже вслух.

А ведь так хорошо все начиналось!

Впрочем, нет. По правде сказать, начиналось все не так уж хорошо. Гроссмейстеры, коллеги Сергея Мокеича, собираясь в узком физическом кругу, любили порой подтрунить над своими недалекими (в обоих смыслах) предшественниками, которые всерьез надеялись с помощью компьютерных генеративных моделей, звучно, но непонятно называемых нейросетями, написать, к примеру, второй том «Мертвых душ». Сколько трудочасов было затрачено, господи боже мой, сколько, впрочем, и солидных грантов благополучно освоено, прежде чем заказчики поняли наконец очевидное: «Мертвые души» может написать только Гоголь. Значит, задача не в том, чтобы сгенерировать текст, а в том, чтобы сгенерировать Гоголя. Но как?! Легко сказать – «сгенерировать Гоголя». Это все-таки посложнее, чем построить маршрут до ближайшей фейжоадерии или скомпоновать отчетный доклад, который другая такая же нейросеть одобрит и подошьет в виртуальную папочку на вечное хранение. Без белковой неопределенности, аминокислотной сырости, той самой человеческой сумасшедшинки тут не обойтись.

А где взять?

Простых-то, обыкновенных сумасшедших всегда хватало. В том числе – вполне социально адаптированных. И даже успешных – по житейским меркам. Но тут же надо не просто по клавиатуре порхать или по планшету чертить, этому и обезьяну научить можно – ту самую, из примера про сто обезьян с пишущими машинками и Британскую энциклопедию. А вот исхитриться поймать волну, войти в резонанс, слиться с нейросетью в экстазе прямо-таки любовном, чтобы восстал и заструился фиджитальный призрак, голем-гоголь, принадлежащий тому и этому миру, – то лишь избранным дано. Занятие на стыке точной науки, вдохновенного искусства и профессионального спорта. Вроде шахмат. Вполне, кстати, к концу XXI века угасших. Все из-за тех же вездесущих нейросетей. Следить за состязаниями которых с живыми гроссмейстерами стало так же скучно, как следить за состязанием бегуна с паровозом. Как ни тренируйся, а все равно обгонит. И даже не нужно уточнять, кто – кого.

Но люди – редкие, штучные люди, наделенные тем уникальным набором задатков, который и выводил их в шахматные чемпионы, – по-прежнему появлялись и продолжали упорно заниматься своим безнадежным делом. Кто-то из разработчиков догадался наконец привлечь к отладке креативной нейросети одного из последних молодых могикан от шахмат – и этот «ход конем» оказался решающим. Более того, задним числом он стал казаться таким же естественным, как набор первых космонавтов из летчиков-истребителей. Так последние шахматные гроссмейстеры стали первыми нейрогроссами – мастерами симбиотического нейроклонирования. А потом таких мастеров и без шахмат научились распознавать.

И понеслось.

Начали, естественно, с Моцарта. Кто еще насочинял так много, сложно, разнообразно и при этом узнаваемо? Появился нейромоцарт-1, потом нейромоцарт-2, потом нейромоцарт-95. Это могло бы показаться некоторым перебором – но подоспели десятки микеланджело, сотни толсты́х… Общий уровень креатива поднялся, как вода на реке, перегороженной плотиной. Никогда человечество не наслаждалось таким половодьем гениев, по сравнению с которым Афины Перикла, флорентийское Кватроченто и русский Серебряный век кажутся перекличкой одиноких голосов в ледяной пустыне.

А потом этот поток гениальных творений неожиданно преградила подводная скала. Когда любой корпоративный праздник сопровождается увертюрой Чайковского или Россини; предвыборные листовки для муниципальных выборов пишет Джонатан Свифт; речи кандидатам – Авраам Линкольн, а визуал для каждой рекламной кампании компонует Климт или отрисовывает Боттичелли – это приедается. Да-с, кто бы мог подумать: гении тоже приедаются!

Но выпущенного из бутылки джинна обратно не загонишь, не правда ли? Мудрено сказать рекламщикам, спичрайтерам и прочем креативщикам: «Ребята, хватит! Приглушите гениальность!» То есть сказать-то можно, они даже усердно покивают и горячо согласятся, подпишут миллион пышных хартий (составленных самыми удачными нейробертранами расселами)… и втихаря продолжат. Потому что платят заказчики, а не составители хартий. И платят за результат. А любые искусственные ограничения на мощность генеративных нейросетей легко обходятся. Как вообще всегда обходятся любые внешние ограничения, накладываемые теми запретителями, которые лично от этих запретов ничего не теряют. Онтологическое перенасыщение гениальными творениями – оно же как бы общее, а разочарованные заказчики и потерянные заказы – свои, личные.

Вероятно, «эпоха моцартов» просто сошла бы на нет сама собой. Оставшись раздутым застывшим мифом, вроде затянувшегося «лета любви» последней трети XX века, породившего изумляющий переизбыток электрифицированных музыкальных групп, записавших неисчислимое количество альбомов, большей частью весьма посредственных. Но человеческая изворотливость и здесь нашла лазейку. Да, признаем, что очередной, 225-й Моцарт никому не нужен. По большому счету, и первого, органического Моцарта вполне хватало – столько он всего успел. Значит, нужно создавать генеративные модели творцов безусловно гениальных, но в силу внешних причин не успевших реализоваться той же мерой, как те, чьи творения в прямом смысле у всех на слуху (и на виду). Не Моцарт, а Перголези. Не Климт, а Шиле. Впрочем, они, трагически рано умершие и вопиюще недореализовавшиеся, тоже все-таки слишком заметны. Нет, нужны по-настоящему забытые одиночки, фигуры второго-третьего ряда. Рано сожженные раком и туберкулезом, задавленные нуждой и задушенные цензурой, сгинувшие в тоталитарных лагерях и павшие на империалистических войнах. Лунц, а не Катаев. Ольга Розанова, а не Марк Ротко.

Они-то, некогда герои ученейших диссертаций, и сделались теперь главным сырьем для нового креатива. А важнейшей задачей начинающего гроссмейстера стало выбрать себе правильного моцарта – то есть того прототипа, который ближе всего подходит к его собственной органике, во всех зыбких смыслах этого коварного понятия. В принципе, ничего нового: с XIX века, когда вообще появилось понятие исполнителя-виртуоза, никого не удивляло, что кто-то из пианистических суперзвезд особенно хорош в Бахе, а кому-то ближе Лист и Шопен. Сколь же важно это теперь, когда задача – не исполнять Шопена, а стать Шопеном! Пусть даже моцартом Шопеном-58.

Нет, конечно, можно и не залезать на плечи гигантов. Твори, выдумывай, пробуй! Мы,