Юность, 2026 № 03 - Журнал «Юность»

– но самого Сергея Мокеича отнюдь не успокаивало. Если леопольд позволяет себе тормошить моцарта в рабочее время, не беспокоясь о его возможном недовольстве, значит, им начинали быть недовольны заказчики.

– Приветствую вас, многопочтеннейшей Се́ргий Мо́киевич!

Как и большинство леопольдов, Марк Юльевич сам начинал как моцарт – моцарт Баженов-2. Нива моцартов-архитекторов тучна, но узка, удержаться на ней непросто. Марк Юльевич не удержался. Но навык поддерживать в рабочем состоянии большие артели помог ему стать хорошим леопольдом: где надо – чутким, когда надо – жестким. Только вот погружение в XVIII век не прошло даром для его вокабуляра. Впрочем, в сообществе нейрогроссов, где карпаччо должен находить общий язык с кокошкой, а шютц коллабить со штокхаузеном, на это никто не обращал внимания.

– Где изволите пребывать корпорально? Среди родных пенатов али в отъезде?

А вот сам вопрос, в отличие от его словесного воплощения, был странным. И даже бестактным. В эпоху тотальной мультисенсорной коммуникации каждый волен был «пребывать корпорально», то есть физическим телом, там, где ему нравилось (и позволяли у́ниты на счету, разумеется), – и это могло занимать лишь тех немногих, кто имел к этому телу доступ. То есть сексуального или, реже, спортивного партнера – в тех немногих видах спорта, что еще предусматривали физический контакт. Или же заботящегося об этом теле врача, в тех еще более редких случаях, когда телемедицины оказывалось недостаточно.

Марк Юльевич, разумеется, не принадлежал ни к одной из этих категорий, но он был личным леопольдом Сергея Мокеича и, значит, мог иметь причины и право спрашивать.

– Дома я, дома!

– Tres bien! А коли вы дома и коли совлечь венец изволили, соблаговолите проследовать на Кронверкский проспект.

– Что?!

– …в фатеру Введенского. Сиречь Дом обэриутов. Али не ведаете?

– Марк Юльевич, дорогой, как не ведать, но ведь чудотворец же… Кавалер-президент…

– Опосля, батюшка, опосля. Обождет кавалер. Дело самонужнейшее и отлагательств не терпящее.

Последние слова были сказаны со всей учтивостью, но с твердостью, всякие возражения отметающей. Сергей Мокеич понял, что поработать сегодня не получится, и изготовился слушать.

Дело, изложенное все с той же невыносимой велеречивостью, заключалось в следующем. В китеж-Парголове открывается новый роскошный театрон. Его фондатор непременно хотел в качестве премьерного показа представить что-то совсем неожиданное и в то же время исполненное la couleur locale. Выбор, после обычной многоступенчатой процедуры, в которой участвовали как нейросети, так и нейроны органического происхождения, пал на совместную пьесу Хармса и Александра Введенского «Моя мама вся в часах». В физике она утеряна еще при жизни обоих прототипов, но, как известно, где заканчивается физика, там-то и начинается нейронка. А посему Сергею Мокиевичу надлежало не мешкая познакомиться с моцартом Введенским-2 и незамедлительно приступить к совместной работе. Потому что сроки, как водится, поджимают. И даже вопиют. А щедрость означенного фондатора общеизвестна – как и его причуды, по сравнению с которыми все escapades паданского кавалер-президента кажутся образцом скромности и здравомыслия. Так, он непременно настаивает, чтобы первая встреча двух нейрогроссов произошла в Доме обэриутов. Вы что-то изволили сказать, Сергий Мокиевич?

Действительно, как бы Сергей Мокеич не крепился, на этом месте он все-таки дернулся и даже промычал что-то невнятное. Что на внятном языке значило бы: «Зачем?!»

Зачем в музее, прости господи?

Такое условие, пожалуй, имело бы смысл в карбоне. Но в оптоволокне звучит странно. Да что там – просто отдает непроходимым дилетантством. Зачем нейрогроссам вообще встречаться в физике? И даже не в своей кастомизированной киновии, где все под рукой, а в тесном пыльном музее! Само слово-то какое – из далекого прошлого! Встречаться – чтобы что? Торжественно извлечь сообща утерянную рукопись из-под потемневшего паркета? Это было бы эффектно для промо нового театрона, спору нет, но ведь так, с ходу, невыполнимо. Там ведь каждую паркетину еще больше ста лет назад, при создании музея, простучали – нет там ничего эдакого, из чего можно сделать гвоздик. Нет, конечно, все можно сделать, но соответствующая препарация нужна. Прямо даже неловко вам, Марк Юльевич, объяснять азы нашего ремесла.

– Все так, батюшка Сергий Мокиевич! Да ведь это же не просто музей. Вы же сами знать изволите, что это за музей.

А вот к этому повороту разговора Сергей Мокеич успел подготовиться и теперь со значением кивнул. Даже с несколько преувеличенным значением. Потому что – смешно сказать, но в пресловутом Доме обэриутов, с помпой открытом в самом начале оптоволокна и, в общем, сыгравшем немалую роль в укоренении самого института моцартов в русскоязычном ноосе, он побывать так и не удосужился. Зачем? Библиотека дебютов всегда под рукой. Любые биографические сведения о физическом прото-Хармсе можно получить, не выходя из киновии. Равно как и труды записных хармсоведов позднего карбона о нем, начиная с мятежной Анны Герасимовой. Впрочем, зачем они Сергею Мокеичу, он же не собирается делать академическую карьеру. Нейрогроссы – это про совсем, совсем другое. Пушкин не знал и десятую часть того, что знают о нем пушкинисты, отследившие каждый его день и изучившие каждый клочок бумаги того времени, будь то частное письмо, дневник гимназиста или официальный документ, на котором начертано его имя. Но все пушкинисты сообща не могут написать ни одного произведения Пушкина. А хороший моцарт Пушкин – может.

И Марк Юльевич, кстати, понимает это не хуже его самого. Но сейчас предпочел принять фигуру непонимания.

– То-то! Так что не теряйте времени, а извольте своего маяковского запречь, да и поезжайте немедленно. Моцарта Введенского я уже упредил.

Спорить с собственным леопольдом моцарту не с руки – поэтому, собственно, их так и прозвали. Сергей Мокеич и не спорил. А просто вышел из киновии, спустился на подземный этаж и, пройдя через рамку с мигом облепившей его мембраной одноразового уличного хитона, забрался в заплечную корзину-каюту ИШАНДа – индивидуального шагающего андроида, называемого также маяковским за огромный рост и выступающий сверху полукруглый кожух антенны. Кожуху была сознательно придано сходство с обритой человеческой головой, потому что само словечко «маяковский» возникло в литературном произведении раннего оптоволокна, когда пассажирские андроиды еще толком и не появились, и вошло во все мануалы по нейролингвистике как образец самопроецирующегося креатива.

Переход с колесного транспорта на шагающий так же изменил вид городских улиц, как в свое время изменил его переход с копытного на колесный. Они опять раздались – только теперь уже ввысь, а не вширь. Каюта маяковского размещалась на уровне когдатошнего второго этажа – и туда же переместились все вывески, витрины, рекламные щиты и, главное, парадные входы, отдав цокольные этажи под гаражи, склады