Папа для Капризули - Рин Скай

Я молчу. Буквально секунду. Но ему хватает и этой секунды.

— Вот оно что, — протягивает он с презрением. — Совсем сдурел. В секретаршу свою втюрился?

— Следи за словами, — тихо говорю я.

— А что такого? — он подходит почти вплотную. — Я тебе правду говорю. Такие женщины всегда одинаковы. Сначала одного богатого мужика выбирают, потом второго. Она за Антона вышла, теперь тебя вокруг пальца обводит.

— Замолчи.

— Что, неприятно? А мне неприятно, что мой взрослый сын ведет себя как мальчишка! Она тебя охмуряет, а ты и рад. Пожалел бедную овечку?

Я уже не сдерживаюсь.

— Ни одного слова больше о ней, — произношу я жестко. — Ты ее не знаешь.

— А ты, конечно, знаешь? — язвит отец. — Что ты о ней знаешь, кроме того, что она смазлива на лицо и умеет строить из себя жертву?

Я вспоминаю Антонину — как она, едва держась на ногах, отказывается от лишней помощи, чтобы не быть никому обязанной. Как годами молча тянет на себе ребенка, работу и спасается от мужа-урода, лишь бы дочь была в безопасности. И меня буквально трясет от отцовских слов.

— Я знаю достаточно, чтобы понимать: она не такая, как ты говоришь, — отвечаю я. — И я знаю, что она никогда ни о чем меня не просила. Ни намека, ни попытки сблизиться. Ничего. Так что не смей нести эту грязь.

Отец отступает на шаг и качает головой.

— Господи, какой же ты идиот. Не думал, что доживу до дня, когда ты потеряешь голову из-за секретарши.

— Если ты пришел только за этим, разговор окончен.

— Не окончен! — снова вскипает он. — Ты сейчас же поговоришь с этим Березиным и его отцом. Уладишь все. Оплатишь лечение, Попросишь их забрать заявление, сделаешь так, чтобы это не вышло наружу.

— Нет.

Он смотрит на меня в упор.

— Что значит — нет?

— То и значит. Я не буду договариваться с человеком, который избивает женщин.

— Да мне плевать, кого он там избивает! — срывается отец. — Мне важно, чтобы ты не утопил компанию в скандале!

От его слов меня прошибает ледяной ясностью. Вот в чем дело. Не в морали, не в правде, не в том, кто виноват. Только в репутации.

— А мне не плевать, — говорю я. — И в этом, видимо, между нами разница.

Он долго смотрит на меня, тяжело дыша. Потом зло дергает ворот пиджака.

— Ты пожалеешь об этом, Григорий.

— Возможно, — отвечаю я. — Но не о том, что врезал Антону.

Отец еще секунду стоит, будто ждет, что я все-таки одумаюсь. Но я молчу. Тогда он резко разворачивается, распахивает дверь и выходит так, что она ударяется о стену.

Через минуту в приемной слышится его тяжелый шаг, потом хлопает входная дверь.

Тишина.

Я медленно опускаюсь в кресло и провожу ладонью по лицу. В висках стучит. Через несколько секунд в дверь робко стучат.

— Войдите.

На пороге появляется Ольга. Она держит в руках блокнот и боится вздохнуть.

— Григорий Андреевич… простите. Я не вовремя, наверное.

— Говорите.

— Я вернула все на стол, как было. Чашку тоже. И… — она запинается. — Я составила заявку в снабжение. Вы не могли бы подписать?

Я смотрю на нее. Девушка явно перепугана. Но глаза честные, и голос тихий.

— Давайте.

Она подходит, кладет лист передо мной. Я быстро ставлю подпись.

— Спасибо, — говорит она и уже пятится к двери, но останавливается. — И… если я что-то делаю не так, вы говорите, пожалуйста. Я правда пока многого не знаю.

Я вздыхаю. Раздражение немного отпускает.

— Знаю. Разберетесь со временем.

Она чуть удивленно кивает.

— Я постараюсь.

Когда Ольга уходит, я снова беру телефон. На этот раз не колеблюсь ни секунды. Мне плевать на отца, на Березина, на заявление и на весь этот шум. Сейчас для меня важно только одно — услышать голос Антонины и понять, что с ней все в порядке.

Глава 18

Глава 18

АНТОНИНА

Юсупов звонит мне утром, когда я только-только заставляю себя встать с дивана и дойти до кухни. В голове еще туман после бессонной ночи, тело ломит, а внутри все так натянуто, будто я и не спала вовсе.

— Доброе утро, Антонина Александровна, — голос у него спокойный, ровный, как всегда. — Как вы себя чувствуете?

Я прислоняюсь лбом к стеклу и смотрю в окно на серый двор.

— Нормально, — вру я машинально. — Уже лучше.

— Температуры нет?

— Нет. Только слабость.

— Это неудивительно после всего, что было вчера. Отдыхайте сегодня. Я вечером заеду, хорошо? Посмотрю, как вы, и заодно обсудим, что делать дальше.

— Не надо, — говорю я слишком быстро, но тут же сама понимаю, как жалко это звучит. — То есть… если вы заняты, не обязательно.

— Антонина, — его голос становится чуть строже, — я сказал, что заеду, значит, заеду.

Я невольно улыбаюсь.

— Хорошо.

— И не накручивайте себя.

— Постараюсь.

Он отключается, а я еще несколько секунд держу телефон возле уха, словно там остается тепло его голоса. Потом медленно выдыхаю. Теперь бы дотерпеть до вечера…

Но к вечеру его нет.

Сначала я не придаю этому значения. Ну мало ли — пробки, работа, важная встреча. Потом проходит еще полчаса. Потом еще. Маруся варит Аришке кашу на ужин, подогревает мне чай. Каждый раз, когда в подъезде хлопает дверь, я вздрагиваю и прислушиваюсь. Но шаги проходят мимо.

Аришка, ничего не замечая, сидит в комнате перед телевизором и смотрит свои вечерние мультики. Из детской доносится звонкий голос героев, какая-то веселая песенка, а у меня от этого веселья только сильнее сжимается сердце. В нашей кухне полумрак, горит одна лампа над столом, и Маруся, сидящая напротив, смотрит на меня так внимательно, словно я прозрачная.

— Ты сейчас дыру в телефоне протрешь, — говорит она, отпивая чай.

Я морщусь.

— Он сказал, что заедет. Может, что-то изменилось.

— Так позвони ему и узнай, что изменилось.

Я качаю головой.

— Нет.

— Почему это?

— Потому что… — Я запинаюсь и смотрю в сторону детской. — Потому что, если он не приехал,