Папа для Капризули - Рин Скай

— Как дела на работе?

Он тихо выдыхает, будто вопрос одновременно прост и сложен.

— Справляюсь.

— Это звучит не слишком вдохновляюще.

— Потому что без вас все идет медленнее.

Я улыбаюсь.

— Неужели все настолько плохо?

— Намного хуже, чем я предполагал, — невозмутимо отвечает он. — Я, конечно, не пропал. Но, оказывается, я слишком привык к своей личной помощнице.

Я вскидываю брови.

— Привыкли к своей…

— К моей, — подтверждает он, и в его голосе слышится легкая насмешка.

— Какой собственнический тон, Григорий Андреевич.

— Разве? — он чуть склоняет голову. — Я всего лишь констатирую факт.

Я делаю вид, что возмущена, хотя внутри у меня все предательски теплеет.

— Если вам так тяжело, я могу выйти хоть завтра.

На этих словах он вдруг перестает улыбаться. Не резко, но сразу становится серьезнее. Его взгляд задерживается на мне, и в нем появляется внимательность.

— Нет, — говорит он.

— Почему? Я уже намного лучше себя чувствую.

— Я вижу.

— Тогда в чем дело?

Он медленно протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Это происходит так спокойно, так естественно, что я даже не сразу успеваю вдохнуть. У него теплая рука. Надежная. И от этого прикосновения у меня по коже проходит дрожь.

— Для меня сейчас главное, — говорит он негромко, — чтобы вы полностью восстановились после сотрясения.

Я смотрю на наши руки, потом на него.

— Григорий…

— Никакой работы завтра, — продолжает он мягко, но твердо. — И послезавтра тоже, если нужно. Офис переживет. Бумаги переживут. Я переживу. А вот вами рисковать я не собираюсь.

У меня сжимается сердце — слишком сильно для обычной помощницы.

— Вы говорите так, будто я для вас не просто сотрудница.

Он не убирает руки.

— А вы правда думаете, что вы просто сотрудница?

Мне становится трудно дышать. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я забыла и про ресторан, и про людей вокруг, и про музыку. Есть только его пальцы на моей ладони и этот взгляд, от которого в груди все становится беззащитным.

— Я не знаю, что думать, — признаюсь я едва слышно.

— Тогда не думайте сейчас, — отвечает он.

Он чуть подается вперед. Совсем немного. Но этого хватает, чтобы я поняла: если он сейчас сократит расстояние еще хотя бы на несколько сантиметров, я не отстранюсь. Наоборот. Эта мысль вспыхивает во мне ясно, удручающе сладко.

Мой взгляд сам опускается к его губам. Потом снова поднимается к глазам. В его лице нет ни капли легкомыслия — только сдержанность, за которой чувствуется желание, и от этого у меня перехватывает дыхание еще сильнее.

И именно в этот момент рядом раздается деликатное:

— Ваш заказ.

Я вздрагиваю так, будто нас поймали на чем-то совершенно недопустимом. Григорий медленно откидывается на спинку стула, а я поспешно убираю руку к себе, чувствуя, как горят щеки. Официант, к счастью, делает вид, что не замечает ничего, кроме тарелок и приборов. Но магия уже нарушена, и я одновременно испытываю облегчение и разочарование.

Потому что, если быть честной с собой, я совсем не против того, что едва не случилось.

Наоборот.

Весь оставшийся обед я то и дело ловлю себя на том, что вспоминаю, как близко он был. И как естественно это казалось. Мы говорим о чем-то простом — о звонках, документах, о смешной ошибке нового курьера, который привез не те папки не в тот отдел. Я смеюсь, он рассказывает это сухо и серьезно, но от этого только смешнее.

— Значит, без меня у вас в офисе почти катастрофа? — спрашиваю я.

— Я бы назвал это управляемым хаосом.

— И все-таки справляетесь?

— Справляюсь, — говорит он и после паузы добавляет: — Но с вами было лучше.

Я опускаю глаза в тарелку, пряча улыбку.

— Вы умеете делать комплименты так, будто это деловая переписка.

— Зато они всегда искренние.

После десерта он, конечно же, не дает мне даже потянуться к сумке. Просто оплачивает счет, как и обещал, без лишней театральности, будто это так же естественно, как открыть мне дверь своего автомобиля.

Обратно мы едем молча, но это молчание снова не тяготит. Я смотрю в окно, потом украдкой — на него. На его профиль, на руки на руле, на сосредоточенное спокойствие, которое мне давно кажется почти опасным для моего сердца.

Когда машина останавливается у дома, я почему-то не спешу выходить.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он поворачивается ко мне.

— Вам понравилось?

— Очень.

Я колеблюсь всего секунду.

— И обед тоже.

В его взгляде появляется теплая, понимающая тень улыбки.

— Я рад.

Дома нас встречает Аришка. Она выбегает в коридор так стремительно, будто ждала нас под дверью весь день. В одной руке у нее кукла Алиса — та самая, которую недавно подарил ей Григорий, — в другой лента от ее платья.

— Мама! Дядя Гриша!

— Дядя Гриша⁈ — переспрашиваю я в полном шоке.

— А что, звучит не плохо. — улыбается Григорий.

Аришка бросается сначала ко мне, потом к нему, и он тут же наклоняется к ней, совершенно меняясь в лице. Становится мягче. И у меня внутри что-то опять щемит.

— С куклой играешь? — спрашивает он.

Аришка прижимает куклу к груди так, будто ее сейчас кто-то отнимет.

— Конечно. Мы вместе обедали.

— Даже так?

— Она теперь подруга Зайца, — важно сообщает Аришка.

Из кухни выходит Маруся, вытирая руки полотенцем.

— О, Григорий! — говорит она с искренней радостью. — Проходите, пообедайте с нами.

Я невольно усмехаюсь. Если бы она знала, где именно мы только что были.

Григорий тоже улыбается.

— Спасибо, но мы уже пообедали.

Маруся переводит взгляд с меня на него, и в ее глазах тут же вспыхивает любопытство. Слишком явное. Я заранее понимаю, что потом меня будут допрашивать.

— Вот как, — тянет она. — Ну тогда хотя бы чай?

— В другой раз, — отвечает он. — Мне нужно в офис.

Аришка сразу грустнеет.

— Уже уходишь?

Он присаживается перед ней на корточки.

— Уже. Но ненадолго.

— А ты еще придешь?

— Если твоя мама разрешит.

Аришка поворачивается ко мне с такой серьезностью, будто от моего ответа зависит все.

— Разрешишь?