Папа для Капризули - Рин Скай

— Меня зовут Ольга Соколова, — сообщает она. — И, чтобы избежать недоразумений, предлагаю сразу распределить обязанности. Я не люблю хаос.

Я смотрю на неё в упор.

— А я не люблю, когда в мою приёмную заходят как к себе домой.

— В вашу? — Она тихо смеётся. — Какая прелесть. Насколько мне объяснили, это приёмная генерального директора, а не ваша личная территория.

У меня так стучит в висках, что я едва держу голос ровным.

— Насколько мне известно, я здесь работаю не первый день.

— А насколько мне известно, — парирует она, — незаменимых сотрудников не бывает.

Вот тут она попадает точно в больное место.

Так точно, что у меня на миг темнеет в глазах.

Я отворачиваюсь к своему столу, делаю вид, что ищу что-то в ящике, лишь бы не показать, как меня задели её слова. Пальцы дрожат. Господи, только бы не разреветься. Только не при ней.

— Слушайте, Ольга Соколова, — говорю я, не поворачиваясь, — давайте сразу договоримся. Я не знаю, что именно вам здесь наобещали, но командовать мной не нужно.

— А я и не собираюсь вами командовать, — с ленивой вежливостью отвечает она. — Если, конечно, вы сами не будете мешать работе.

— Мешать? Я?

— Не принимайте так близко к сердцу. — Я слышу, как она открывает ящик стола. — Просто некоторые женщины слишком болезненно реагируют на перемены. Особенно если долго сидели на одном месте и начали считать его своим.

Я резко оборачиваюсь.

— Некоторые женщины, — говорю я, — слишком быстро начинают вести себя так, будто уже всех тут построили.

Она складывает руки на груди.

— Тогда вам придётся привыкнуть к моим манерам.

В этот момент дверь кабинета открывается.

У меня сердце буквально подпрыгивает к горлу.

На пороге появляется Андрей Григорьевич — собранный, спокойный, в тёмном костюме, будто ничего такого не произошло. Ни вчерашнего поцелуя. Ни моей бессонной ночи. Ни второго стола в приёмной.

Его взгляд сначала останавливается на Ольге, потом на мне. И я не знаю, что хуже: то, что он выглядит совершенно невозмутимым, или то, что я в эту секунду чувствую себя глупой, обиженной и… лишней.

— Доброе утро, — произносит он.

— Доброе, Андрей Григорьевич, — тут же отзывается Ольга мягким, почти мурлыкающим голосом. Совсем не тем, каким только что разговаривала со мной.

Я сжимаю пальцы в кулак.

— Доброе утро, — говорю я тоже, но мой голос звучит суше, чем хотелось бы.

Он задерживает на мне взгляд на секунду дольше, чем положено. И этой секунды хватает, чтобы у меня опять всё перевернулось внутри. Потому что я сразу вспоминаю его руки, его близость, его дыхание. И от этого мне хочется одновременно подойти к нему и сбежать.

— Антонина, зайдите ко мне через пять минут, — говорит он.

Поправляю волосы, оправляю юбку, собираюсь мыслями и вхожу в его кабинет без стука.

Андрей Григорьевич стоит у окна, заложив руки за спину, и смотрит на утренний город. Свет ложится на его плечи, на чёткий профиль. Услышав меня, он оборачивается — и сразу улыбается. Обезоруживающе. Так, будто не было ни моего злого молчания, ни новой девушки в приёмной, ни этого мерзкого чувства, что в моё пространство кто-то вошёл без спроса.

— Закройте дверь плотнее.

Я молча прикрываю дверь до щелчка и только потом поворачиваюсь к нему.

— Я рад вас видеть.

А мне вот не очень радостно. Особенно после того, как я обнаружила ещё одну секретаршу в собственной приёмной. Сидит там, как у папы на даче.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Андрей Григорьевич, лаская меня взглядом.

— Спасибо. Хорошо, — сухо отвечаю я.

Он слегка щурится. Конечно, слышит этот тон. От него вообще ничего не ускользает.

— Аришка как?

— И с ней всё в порядке.

— Маруся?

— Ушла на собеседование.

На этом коротком обмене словами до него, наконец, доходит: что-то не так.

Глава 26

Глава 26

АНТОНИНА

Улыбка сходит с его лица. Он отходит от окна и направляется ко мне. Медленно, внимательно, будто боится спугнуть. А я слишком остро чувствую, какой он высокий, как мало между нами воздуха, как тесно становится в кабинете, хотя здесь полно места.

Он останавливается совсем близко. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. Его взгляд скользит по мне, задерживается на виске, где все ещё виднеется синяк после сотрясения. И вдруг он осторожно касается меня, едва-едва, кончиками пальцев.

Я дёргаюсь и отстраняюсь раньше, чем успеваю подумать.

Его рука тут же замирает в воздухе.

— Что случилось, Антонина? — спрашивает он уже серьёзно, без своей мягкой усмешки.

Я смотрю на него несколько секунд. На его лицо, на эту внезапную заботу, на спокойствие, которое бесит меня ещё сильнее.

— Вы наняли новую секретаршу? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Григорий Андреевич на секунду становится мрачнее тучи. Брови сходятся, во взгляде мелькает что-то тяжёлое, резкое. Но в следующее мгновение, это выражение вдруг уходит, будто солнце пробивается сквозь тучи. Уголки его губ поднимаются. Потом ещё выше. И вот он уже смотрит на меня почти откровенно весело.

— Антонина… — тянет он, и в голосе его слышится плохо скрываемое удовольствие. — Вы сейчас что, ревнуете?

Я вспыхиваю так резко, будто меня не словами, а кипятком ошпарили.

— Что? Нет! — выходит слишком быстро, слишком громко, слишком неправдоподобно.

Он хмыкает.

— Да?

— Нет, — повторяю я уже сквозь зубы. — Не выдумывайте.

Мне хочется провалиться сквозь пол. Или, ещё лучше, чтобы пол провалился под ним. Потому что он мгновенно угадал. Даже не угадал, а считал. Вытащил наружу то, чему я сама не хочу давать имя, ибо да. Я ревную его.

Молчи, Тоня. Просто молчи.

Не говори ничего.

Не усугубляй.

Он всё ещё твой начальник. Не твой парень. Не твой жених. Не твой мужчина, чтобы устраивать здесь сцены. Он твой директор. Директор, от которого зависит твоя работа, зарплата и, если уж на то пошло, весь порядок в твоей жизни.

Но, как назло, молчание тоже выдаёт меня с головой.

— Я задал обычный вопрос, — спокойно говорит он, и эта его спокойная интонация бесит меня ещё сильнее. — А вы вошли ко мне с таким лицом,