Папа для Капризули - Рин Скай

— Мам, смотри! — кричит она мне через весь зал. — Это мне дядя Гриша подарил!

Несколько мам тут же смотрят на меня уже с куда большим интересом, чем на детский концерт. Я чувствую, как щеки начинает припекать.

Но в следующую секунду у двери снова движение.

Я оборачиваюсь — и у меня все внутри обрывается.

Антон.

Он идет прямо к нам, небритый, раздраженный, с перекошенным лицом и с огромным синяком посреди. Я даже не успеваю понять, откуда он взялся, и кто вообще сказал ему, что сегодня утренник.

Аришка, все еще прижимая к себе букетик, радостно тянется в сторону Григория Андреевича, а я мгновенно подлетаю к ним и забираю дочь на руки.

— Ты что здесь делаешь? — шиплю я бывшему мужу.

Антон переводит мутный взгляд с меня на Григория Андреевича и криво усмехается. Двух передних зубов нет, что придает ему особо маргинальный вид.

— Что он забыл в садике моей дочери? — шепелявит Антон.

Григорий Андреевич выпрямляется во весь рост и смотрит на Антона так спокойно, что мне самой становится тревожно.

— Следи за тоном, — говорит он негромко.

Антон хмыкает и делает шаг ближе.

— А то что? Ты ей кто вообще? Спонсор? Или уже в папочки записался?

— Антон, замолчи, — цежу я. — Здесь дети.

— Ну и что, — огрызается он. — Я спрашиваю: какого черта он забыл в садике моей дочери?

Глава 29

Глава 29

АНТОНИНА

Ни один мускул не дрогнет на лице Григория Андреевича.

Он как стоял, выпрямившись во весь рост, так и стоит. Только взгляд у него становится холоднее, до такой степени, что мне самой делается не по себе. Он смотрит на Антона не как на человека. Как на что-то грязное, случайно прилипшее к подошве дорогого ботинка.

Я крепче прижимаю к себе Аришку.

Антон, наоборот, будто храбрится от собственного хамства. Глаза бегают, плечи дергаются, но рот у него не закрывается.

— Ну что молчишь? — скалится он. — Нечего сказать? Или при ребенке стыдно?

Григорий Андреевич делает один шаг вперед. Неспешно, почти лениво. Но Антон тут же осекается и инстинктивно отступает на полшага. Я это замечаю. И, судя по лицу Григория, он тоже.

— Я скажу один раз, — произносит он ровно. — Сейчас ты разворачиваешься и уходишь.

Антон криво усмехается.

— А то что?

Григорий Андреевич даже голос не повышает.

— А то снова получишь по морде. Только в прошлый раз, когда ты поднял руку на Антонину, я бил вполсилы. Сегодня не стану себя ограничивать.

У меня внутри все резко сжимается. Несколько мамочек в зале уже откровенно прислушиваются, воспитательница замирает возле сцены, не понимая, вмешиваться или нет. А я стою, будто между двух огней, и не знаю, чего боюсь больше: что Антон полезет на рожон или что Григорий действительно выполнит обещание.

Антон шепеляво фыркает, но в глазах его вспыхивает самая настоящая трусость.

— Ты мне угрожаешь? При свидетелях?

— Нет, — спокойно отвечает Григорий Андреевич. — Я тебя предупреждаю.

Он говорит это так вежливо, что от этой вежливости мороз идет по коже.

Антон дергает подбородком в мою сторону.

— Ты смотри, Тоня, какого пса себе нашла. Думаешь, он тебя спасет?

— Замолчи, — резко говорю я. — Уйди отсюда. Немедленно.

— Это вообще-то мой ребенок, — огрызается он.

— Ребенок, которого ты пугаешь посреди праздника, — отрезаю я. — Очень по-отцовски.

Он хочет что-то ответить, но Григорий Андреевич снова чуть подается вперед, и этого оказывается достаточно.

— Последний шанс, — произносит он негромко. — Исчезни.

Антон пятится еще на шаг, пытаясь напоследок сохранить лицо.

— Думаешь, я это так оставлю? — бросает он. — Засужу тебя. За причинение вреда здоровью. Будешь мне компенсацию платить до конца жизни.

Григорий Андреевич окидывает его уничижительным взглядом. Медленно. Унизительно спокойно.

— Сначала сходи к стоматологу, — говорит он. — Вставь зубы. А то вид у тебя, как у маргинала из подворотни. Потом уже пытайся кого-то засудить.

У одной из мам за спиной вырывается нервный смешок. Антон моментально багровеет.

— Да пошли вы все, — шипит он.

— Уже лучше, — невозмутимо кивает Григорий Андреевич. — Дверь вон там.

Антон еще секунду стоит, будто надеется, что кто-то его поддержит. Но на него смотрят с таким брезгливым молчанием, что он в конце концов разворачивается и быстрым шагом идет к выходу. Уже у двери оборачивается и бросает:

— Ты еще пожалеешь!

Григорий Андреевич даже не удостаивает его ответом.

Дверь захлопывается.

А я все это время почти не дышу.

— Мамочка, — тихо говорит Аришка мне в ухо. — Все хорошо?

Я закрываю глаза на секунду.

— Все хорошо, зайка, — шепчу я. — Все уже хорошо.

Григорий Андреевич переводит взгляд на Аришку, и его лицо меняется мгновенно. Жесткость уходит, как будто ее и не было.

— Конечно хорошо, — говорит он мягче. — Ты ведь у нас храбрая девочка?

Аришка осторожно смотрит на него, потом кивает.

— Храбрая.

— Вот и отлично. Тогда давай досмотрим праздник. Я пришел слушать песни, а не чужую глупость.

Она даже улыбается краешком губ.

Я опускаю ее на пол, поправляю платье и разглаживаю смятый букетик. Пальцы у меня дрожат. Григорий Андреевич замечает это, но ничего не говорит — только легко касается моей спины, направляя к стульям.

Мы садимся на свои места, будто ничего не произошло. Музыкальный руководитель, красная и растерянная, наконец хлопает в ладоши и объявляет следующий номер. Дети снова выстраиваются в полукруг, музыка включается, праздник продолжается.

А у меня внутри все еще гремят угрозы Антона.

Я сижу, сжимая в руках большой букет, и чувствую рядом спокойное присутствие Григория Андреевича. Он смотрит на сцену так внимательно, словно перед ним важнейшее мероприятие года, а не танец детсадовцев.

Во время очередной песенки он тихо наклоняется ко мне.

— Ты в порядке?

Я киваю, не сразу находя голос.

— Да.

Он чуть поворачивает голову ко мне.

— Он тебя больше не тронет.

А я вот не разделяю его оптимизма.

— Вы не можете этого знать, — шепчу я.

— Могу.

Я искоса смотрю на него. И почему-то верю.

После представления Аришка подбегает к нам счастливая, раскрасневшаяся, с растрепавшейся заколкой. Сразу забирается ко мне