Папа для Капризули - Рин Скай

— У меня было обычное лицо.

— Нет, — мягко возражает он. — Совсем не обычное.

Я складываю руки на груди, будто это может помочь собрать рассыпавшееся самообладание.

— Я просто спросила, почему в приёмной сидит посторонняя женщина.

— Посторонняя? — Он приподнимает бровь. — Она работает здесь уже неделю.

— Вот именно. Уже неделю.

Он несколько секунд смотрит на меня, и в глазах у него всё ещё пляшут смешинки. Потом, видимо, решает всё-таки сжалиться надо мной и перестаёт развлекаться за мой счёт.

— Хорошо, Антонина. Давайте без драм. Я вам объясню.

Он отходит к столу, опирается ладонью о край, и голос его становится уже деловым и ровным.

— Во-первых, — говорит он, — если вы помните, ещё до вашего больничного я поручал вам заняться поиском помощницы.

Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же закрываю. Потому что да. Было. Он действительно говорил. И не один раз. Но я думала, что он наказывал меня таким образом.

— Во-вторых, — продолжает он, — неделю без секретаря я не выдержал. У меня достаточно своих задач и ответственности. Когда приёмная остаётся без человека, всё начинает сыпаться. Звонки, документы, встречи, посетители, согласования — это не исчезает только потому, что вы на больничном.

— Я понимаю, — говорю я тихо, но он уже вошёл в тот тон, когда его лучше не перебивать.

— Нет, судя по вашему появлению, вы как раз не понимаете. Бизнес не может позволить себе простой без секретаря. Ни на неделю, ни тем более на больший срок. И мне, признаться, очень странно, что я вынужден объяснять вам такие очевидные вещи.

Слова звучат ровно, почти вежливо. Но меня они всё равно задевают.

Я медленно выпрямляюсь.

— То есть я ещё и виновата в том, что пошла на больничный? Но я же говорила, что могу выйти сразу…

Он устало вздыхает.

— Не передёргивайте. Я этого не говорил.

— Но прозвучало именно так.

— Прозвучало так только у вас в голове, — отвечает он жёстче. — И я готов списать это на ваше недавнее сотрясение. Так что, да, я прощаю вам ваше неуместное поведение.

Прощает.

Он меня прощает.

Я даже не сразу нахожу, чем дышать. Несколько секунд просто смотрю на него, не веря, что он это произнёс. Будто поставил меня на место одним движением. Будто я маленькая девочка, которая закатила истерику из-за чужой куклы.

— Благодарю за великодушие, Григорий Андреевич, — говорю я таким ровным голосом, что сама пугаюсь. — Разрешите идти?

Он чуть щурится. Кажется, понимает, что перегнул. Но отыгрывать назад уже поздно.

— Антонина…

— Вы же не можете позволить себе простой без секретаря, — напоминаю я. — Не смею мешать вашему бизнесу.

Я разворачиваюсь раньше, чем он успевает ответить, и вылетаю из кабинета так быстро, что дверь за моей спиной почти хлопает.

В приёмной воздух кажется прохладнее, но мне от этого не легче. Руки дрожат от злости и унижения. Я подхожу к своему столу, хватаю первую попавшуюся папку, вторую, какие-то распечатки, пытаюсь сделать вид, что у меня масса срочных дел. Хотя на самом деле перед глазами всё плывёт.

Спокойно. Только спокойно.

Одна папка выскальзывает из рук и с глухим шлепком падает на пол. За ней вторая. Листы веером разлетаются по плитке.

— Ой, — раздаётся рядом бодрый голос. — А я уж подумала, у нас землетрясение началось.

Я резко поднимаю голову.

Ольга — та самая новая секретарша — сидит за дополнительным столом и с вежливой улыбкой наблюдает за моим позором. Она моложе меня, очень ухоженная, со свежим маникюром и таким безупречным видом, будто с утра не работала, а снималась для рекламы офисной мебели.

— Ничего страшного, — добавляет она. — После больничного координация иногда подводит. Вам помочь?

Я приседаю за бумагами.

— Спасибо, я как-нибудь справлюсь.

— Да я вижу, — с готовностью отвечает она и всё-таки поднимается, чтобы подобрать пару листов. — Просто хотела помочь.

Она протягивает мне бумаги. Я беру их слишком резко.

— Благодарю.

— Не за что. — Она склоняет голову набок. — У вас здесь, похоже, очень… эмоциональная атмосфера.

Я застываю.

— Что, простите?

— Да ничего такого, — говорит она загадочным голосом. — Просто у директора лицо было интересное, когда вы вошли. А когда вышли — у вас. Сразу видно: работа кипит.

Я медленно распрямляюсь, прижимая папки к себе.

— Вам лучше заниматься звонками, Ольга.

Она улыбается ещё шире.

— Уже занимаюсь. Кстати, Григорий Андреевич просил до обеда подготовить ему документы на подпись. Я взяла на себя смелость разложить их по приоритету. Надеюсь, вы не против?

Вот ведь. Взяла на себя смелость.

— Если вас для этого наняли, значит, не против, — отвечаю я.

— Чудесно. Тогда мы сработаемся.

Ее слова режут слух.

Я аккуратно кладу папки на стол, хотя хочется швырнуть их так, чтобы снова всё рассыпалось. Сажусь в кресло, включаю компьютер, двигаю мышкой, смотрю в монитор и не вижу ни строчки. Щёки всё ещё горят. В груди то и дело поднимается новая волна злости — на него, на себя, на эту улыбающуюся Ольгу, на собственную глупость.

Я его ревную?

Господи.

Я сжимаю зубы.

Из кабинета доносится короткий звонок внутренней линии. Ольга тут же берёт трубку.

— Да, Григорий Андреевич… Конечно… Сейчас передам.

Она кладёт трубку и поворачивается ко мне с почти злорадным выражением.

— Антонина, вас просят зайти.

Я смотрю на неё несколько секунд.

— Сейчас?

— Прямо сейчас, — кивает она. И, чуть понизив голос, добавляет: — Не переживайте. По голосу он очень раздражен.

Я так сжимаю ручку, что пальцы белеют.

Очень смешно.

Поднимаюсь, поправляю блузку, убираю за ухо выбившуюся прядь и иду к двери кабинета снова.

Глава 27

Глава 27

АНТОНИНА

— Сядь, Антонина, — говорит Григорий Андреевич, уже совсем другим тоном.

Я стою у двери его кабинета, все еще злая, на взводе, но послушно подхожу и сажусь на край дивана, куда он указал. Он опускается рядом, не слишком близко, но и не так далеко, чтобы это можно было назвать чисто деловой дистанцией. От этого мне становится только хуже. Я слишком хорошо помню вчерашний вечер. Его руку на моей талии. Его поцелуй. И то, как сегодня утром он вел себя