Папа для Капризули - Рин Скай

Она пробует снова, уже лучше, и в конце сама себе хлопает.

— Молодец, — говорю я.

— А ты придешь? — тут же спрашивает она у меня.

— Я…

Но договорить я не успеваю, потому что она тут же поворачивается к Григорию.

— И ты тоже придешь!

Глава 23

Глава 23

АНТОНИНА

— И ты тоже придешь!

Я почти замираю.

Григорий смотрит на Аришку очень серьезно. Не снисходительно, не отшучиваясь, а так, будто она сейчас посвящает его во что-то очень важное.

— Приду, — отвечает он.

— Правда? — у Аришки округляются глаза.

— Правда.

Я невольно перевожу взгляд на него.

— Григорий Андреевич…

Он поднимает на меня глаза, и я уже не могу закончить фразу так, как собиралась. Не могу спросить: уверен ли он в этом. Не могу сказать, что не надо обещать, если не получится. Потому что по его лицу и так видно — если он сказал, значит, придет.

Аришка счастливо хлопает в ладоши.

— Ура! Тогда ты увидишь меня на сцене! И мою прическу с заколкой! И Алису тоже!

— Обязательно, — говорит он.

* * *

Маруся, разливая чай, многозначительно смотрит на меня поверх чашек. Я делаю вид, что не замечаю.

За чаем разговор сам собой переходит к работе. Точнее, к моему завтрашнему возвращению.

— Чувствуете себя хорошо? — спрашивает Григорий, и в его голосе появляется уже знакомая мне требовательная мягкость.

— Да. Голова не кружится, слабости почти нет.

— Почти?

— Это фигура речи, — отвечаю я.

— Я предпочитаю точность.

— Я в порядке, Григорий Андреевич.

— Посмотрим завтра, — спокойно говорит он.

Аришка, которая в этот момент кормит Алису печеньем, вдруг снова вскидывает голову.

— Мам, а тебя отпустят ко мне?

Вот он, вопрос, который весь вечер крутится у меня в голове.

Я открываю рот, но Григорий отвечает раньше меня.

— Отпустят. Во сколько утренник?

Я смотрю на него почти ошеломленно.

— В десять утра…

— В десять утра, — добавляет он так, будто речь идет о давно утвержденном пункте расписания. — Мы поедем на утренник.

— Но работа…

— Подождет.

— А если будет что-то срочное?

— Значит, решат без нас. Один час ничего не изменит.

— Один час? — тихо повторяю я.

— Даже два, если потребуется.

Маруся кашляет в кулак, пряча улыбку.

А у меня в груди вдруг становится так тепло, что я даже не знаю, куда смотреть — на него или в чашку.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он чуть склоняет голову.

— Это не одолжение, Антонина. Так правильно.

Так правильно.

От этих слов у меня сжимается сердце.

Он сидит у нас еще немного. Аришка показывает ему Алису и зайца, потом свои карандаши, потом книжку, в которой половина страниц уже разрисована.

Когда он наконец собирается уходить, Аришка тут же начинает торговаться.

— Еще пять минут.

— Уже поздно, — говорю я.

— Тогда три.

— Я еще приду, — мягко говорит Григорий.

— Точно?

— Точно.

Аришка великодушно отпускает его. Маруся уходит на кухню, а я почему-то сама тянусь за курткой.

— Я провожу вас, — говорю тихо.

Он только кивает.

Мы выходим на лестничную площадку, потом спускаемся вниз. Мы впервые остаемся наедине после того обеда в ресторане. Сразу вспоминается его рука поверх моей, тот почти случившийся поцелуй, и от этих воспоминаний я начинаю волноваться совершенно по-девичьи.

На улице уже темно. Воздух холодный, прозрачный. Его джип стоит у подъезда, поблескивая в свете фонаря.

— Спасибо за цветы, — говорю я, когда мы подходим к машине. — Все три букета произвели впечатление.

— Я заметил.

Я улыбаюсь, потом тут же опускаю глаза.

— И за утренник тоже спасибо.

— Я же сказал, что так правильно. Вы должны быть на утреннике своей дочери. И я тоже. Ведь она меня пригласила.

Он останавливается у дверцы машины и смотрит на меня внимательно, слишком внимательно.

— Вам трудно принимать заботу?

Я тихо выдыхаю.

— Да.

— Почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что потом, за заботой, наступает час расплаты.

Он молчит несколько секунд, а потом он делает шаг ко мне.

— От меня ничего не последует, чего вы сами не захотите, — говорит он негромко.

Я поднимаю на него глаза.

Ох, зря это делаю, он слишком близко. В его взгляде больше нет ни деловой сдержанности, ни привычной иронии — только спокойная, непоколебимая решимость, от которой у меня моментально сбивается дыхание.

— Григорий…

Он касается моей щеки кончиками пальцев, едва-едва, будто все еще оставляет мне возможность отстраниться.

Но я не отстраняюсь.

И тогда он целует меня.

Не резко, не жадно, не лишая воздуха — наоборот, медленно, осторожно, как будто спрашивает и одновременно уже знает ответ. Его губы теплые, уверенные, и у меня в одну секунду внутри будто рушится весь порядок, который я так старательно держу последние дни.

Я не понимаю, сколько это длится — секунду, вечность. Только когда он чуть отстраняется, я обнаруживаю себя, вцепившейся пальцами в рукав его пальто, и смотрю на него совершенно растерянно.

— Я… — начинаю я и тут же замолкаю, потому что не знаю, что вообще можно сказать после такого.

Он проводит большим пальцем по моей скуле, и от этого жеста я окончательно теряюсь.

— Не пугайтесь так, — говорит он тихо.

— Вы меня сейчас поцеловали, — шепчу я, будто сама себе не верю.

— Да.

— Просто взяли и…

— Да, — повторяет он, и в его голосе появляется едва заметная улыбка.

Я чувствую, как горят щеки, как колотится сердце, как в голове одновременно пусто и слишком шумно.

— Это… все усложняет.

— Возможно, — спокойно соглашается он.

— И вы так спокойно об этом говорите?

— Я должен паниковать?

Я почти смеюсь от нервного напряжения.

— Не знаю.

Он становится серьезнее.

— Я буду ждать вас завтра на работе, Антонина.

Просто фраза. Совершенно обычная. Но после этого поцелуя она звучит совсем иначе.

Будто завтра между нами уже не будет прежней дистанции.

— Хорошо, — отвечаю я едва слышно.

Он еще мгновение смотрит на меня, потом открывает дверцу джипа.

— Идите домой. Холодно.

Я киваю, но не двигаюсь с места, пока он не садится за руль. Только когда