Папа для Капризули - Рин Скай

— Разрешу, — говорю я.

Аришка довольно кивает, будто именно этого и добивалась.

Григорий поднимается и смотрит уже только на меня.

— Отдыхайте, Антонина.

— Постараюсь.

— Не постарайтесь. А сделайте.

И снова — этот тон. Спокойный, чуть низкий, от которого я моментально вспоминаю его руку на моей ладони и то, что почти случилось в ресторане.

Он прощается с Марусей, гладит Аришку по голове, а потом на секунду задерживается возле меня. Так близко, что я чувствую его тепло и едва уловимый запах его парфюма.

— До завтра? — спрашиваю я, сама, не зная, про что именно.

Он смотрит мне в глаза.

— Да, — отвечает тихо. — До завтра.

И уходит.

Я еще несколько секунд стою в прихожей, глядя на закрытую дверь, а потом слышу за спиной довольный голос Маруси:

— Ну что, сестра… рассказывай.

Глава 22

Глава 22

АНТОНИНА

Три дня спустя

Накануне вечером мне звонит воспитательница из садика и напоминает про утренник.

— Антонина Александровна, у нас во вторник праздник, — говорит она бодрым голосом. — Не забудьте, пожалуйста. Дети очень ждут родителей.

Я сжимаю телефон плечом, одновременно складывая Аришкины носочки.

— Во вторник? Уже во вторник?

— Да-да. В десять утра. Аришка, кстати, очень постаралась выучить стих, пока ходила в садик. Вы с ней еще раз повторите.

Я невольно улыбаюсь и смотрю на дочку, которая в этот момент серьезно усаживает Алису на диван и что-то ей выговаривает.

— Спасибо. Хорошо, я постараюсь прийти.

Но как только звонок заканчивается, улыбка у меня немного гаснет. В понедельник мне уже нужно выходить на работу. А во вторник — утренник. И хотя Григорий сам настоял, чтобы я не торопилась, сейчас больничный заканчивается, и мне совсем не ясно, отпустит ли он меня посреди рабочего дня.

— Мам, а что такое? — тут же спрашивает Аришка, будто чувствует каждую перемену в моем лице.

— Ничего, солнышко. Просто у тебя скоро праздник в садике.

— Точно! — она замирает с куклой в руках, а потом подпрыгивает на месте. — Как же я забыла?

— Хорошо, что Жанна Петровна напомнила.

— И я одену новую блестящую заколку на волосы?

— Оденешь.

— И ты придешь?

Вот тут я на секунду запинаюсь.

— Я очень постараюсь.

Она хмурится, явно недовольная таким ответом.

— Ну мам! Ты должна прийти.

От этой серьезности мне становится и смешно, и горько. Маленькая командирша растет.

— Я хочу прийти, Ариш.

И в этот момент в дверь звонят.

Аришка срывается первой.

— Это дядя Гриша! Это точно он!

Я иду следом, успевая только пригладить волосы ладонью. Почему-то мне важно, как я выгляжу, хотя я дома, в простом платье, и вообще не ждала никого.

Но за дверью и правда он.

Григорий стоит на площадке в темном пальто, высокий, спокойный. И в руках у него цветы.

Много цветов.

Так много, что я первое мгновение просто молча смотрю на него.

Один букет — большой, светлый, собранный из кремовых роз, эустом и каких-то нежных мелких цветов, названия которых я не знаю. Второй — меньше, ярче, с герберами и хризантемами. И третий — совсем маленький, будто игрушечный, с крошечными розовыми кустовыми розочками и веточкой гипсофилы.

— Добрый вечер, — говорит он так, словно приходить к нам с тремя букетами — самое обычное дело на свете.

Аришка уже прыгает возле него.

— Это нам? Нам всем?

Он переводит взгляд на нее, и лицо его заметно мягчеет.

— Всем, — отвечает он. — Это маме.

Он протягивает мне большой букет, и я принимаю его почти с растерянностью. Цветы тяжелые, прохладные, пахнут тонко и дорого, и у меня снова сбивается дыхание.

— Григорий… это слишком.

— Нет, — спокойно говорит он. — Это просто цветы.

Потом он протягивает второй букет Марусе, которая как раз выходит из кухни и замирает в дверях.

— А это вам, Маруся.

— Мне? — она даже оглядывается, будто в квартире может быть еще какая-то Маруся. — Ой… да за что же?

— За то, что заботитесь о сестре и племяннице.

Маруся вспыхивает, смеется и тут же принимает букет обеими руками.

— Ну вы, конечно… умеете обезоружить.

А Григорий уже наклоняется к Аришке и протягивает ей крошечный букетик.

— А это самой юной хозяйке дома.

Аришка берет цветы так бережно, будто ей вручили драгоценность. Несколько секунд она смотрит на них с открытым ртом, потом поднимает на него совершенно серьезные глаза.

— А кукле?

На секунду в прихожей повисает тишина, а потом Маруся начинает смеяться первой. Я прижимаю к себе букет и тоже не могу сдержать улыбку. Даже Григорий, обычно такой сдержанный, тихо усмехается.

— Кукле в следующий раз, — отвечает он.

— Алисe тоже нужны цветы, — важно сообщает Аришка. — Она девочка.

— Я запомню, — говорит он с совершенно серьезным видом. — Для Алисы отдельный букет.

— Маленький?

— Какой пожелает.

— Тогда блестящий.

— Значит, блестящий.

Потом мы проходим в комнату. Маруся ставит чайник, Аришка сразу тащит Григория к своему уголку с игрушками, а я иду на кухню искать вазы. Для моего букета приходится брать самый большой стеклянный кувшин — ничего другого дома просто нет. Цветы занимают полстола.

— Господи, Тоня, — шепчет Маруся, косясь в сторону комнаты, — это уже даже не ухаживания. Это наступление по всем фронтам.

— Тише ты, — шепчу я в ответ, хотя щеки у меня тут же начинают гореть.

— А что тише? Я, между прочим, в восторге. И букет у меня тоже имеется, если что.

— Вот именно. Нас с тобой хотят купить цветами.

Когда мы возвращаемся, Аришка уже сидит на ковре и показывает Григорию блестящую заколку, которая, по ее мнению, является самой необходимой деталью на утреннике.

— Я буду вот такая, — говорит она, запрокидывая голову. — Красииивая.

— Уверен, — отвечает Григорий.

— И я буду рассказывать стих.

— Какой?

Она тут же вскакивает и с выражением, местами путая слова, начинает декламировать про весну, зайчика и почему-то мамину улыбку. На слове «цветы» она сбивается, сердится на саму себя и топает ногой.

— Я выучила стих! Просто забыла.

— Конечно, выучила, — спокойно говорит он. —