Мастер Трав. Том 11 - Ваня Мордорский

Древо…меня к нему тянет. Мама с папой водили меня к нему, к его корням. Я даже карабкался по ним. Почти сам. Папа помогал совсем немного. Папа мне рассказывал, что когда-то кора этого Древа была покрыта узорами, переливающимися золотом, но сейчас оно голое. Мертвое. Без коры и без узоров.

Но я люблю это дерево не только поэтому. В один из дней, когда папа привел меня к нему, прикоснувшись к мертвому корню, я ощутил, как через мое маленькое тело прошла волна силы. Это было очень приятно. Будто я был голоден и наконец-то стал сытым.

Но это было только в одном месте мертвого корня. Я его запомнил, то место. Там была небольшая вмятина. И так происходило еще несколько раз. Я шел к этому месту, когда мы приходили к Древу. Пока это не прекратилось.

А потом…появились способности и из-за них родители ссорятся. Лучше бы они не появлялись!

Я слышу как мама плачет. Я не люблю когда она плачет.

— Да, именно это я и должен был знать! — вдруг сказал папа, — Чтобы понимать, что делать.

— Делать «что»? — с вызовом спросила мама. — Что-то с ним? Или ты хочешь, чтобы его…

Папа не ответил.

— Я сказала, мы можем уехать обратно в Янтарный, — упрямо повторила мама.

— В эту дыру? Ни за что, — отрезал папа.

Янтарный… Мама часто рассказывала о нем. О месте, где она родилась. Она говорила, что там лес бескрайний, как зеленое море, и он намного красивее столицы. Но мне было сложно представить, что может быть красивее огромного белого Древа. Хотя она утверждала, что там Древа живые, полные энергии и с узорами, в отличие от Белого Древа Столицы.

— Какая разница, дыра или нет⁈ — вдруг закричала мама. — Там мы будем в безопасности! Если ты так боишься, что его… что о нем узнает Надзор! Да и вообще, детей долго не проверяют на Дар. До инициации еще годы и годы!

— Не проверяют, — ответил папа — Но кто знает, кто может увидеть то, что он делает? Слуги? Соседи? Симбионтов ищут не только по камням проверки, Лилея.

— Ну тогда Янтарный! — уже тише сказала мама, — Там можно затеряться, жить, и никто не будет обращать внимания на мальчишку, копающегося в земле.

Я замер почти не дыша. Я просто слушал.

— До поры до времени, — глухо ответил отец. — Это не решит проблему. Его Дар будет расти, он потянется к лесу, а лес потянется к нему.

— А что решит⁈

— Есть способ. — сказал папа.

И от этих слов мне стало не по себе.

— Ты о чем?

— Глушитель дара.

Что значит «глушитель дара»? Звучит…плохо.

— Я против. — резко сказала мама.

— Это решит все проблемы, — смягчившимся голосом сказал папа — Чем раньше сделать это, тем лучше. Тем меньше это повлияет на него. Пока духовный корень еще формируется, пока каналы не окрепли.

Я запоминал каждое слово.

— Нет! Это… это же искалечит его! Он станет…

— Станет кем? Пустышкой?

— Да!

— И что? А представь, что Дара бы у него вообще не было? Такое тоже бывает. Жил бы как обычный человек, в этом нет ничего плохого.

— Но он есть! Дар есть!

— Лилея, — сказал папа, — Тебе лучше, чтобы Надзор его забрал? Использовал, выжал досуха, а потом уничтожил, как они любят это делать? Да? Этого ты хочешь? Или ты хочешь, чтобы он жил обычной жизнью и горя не знал? Что ты хочешь для нашего сына, Лилея⁈ Разве Дар настолько важен по сравнению с его жизнью⁈

Мама заплакала и папа начал ее успокаивать. Я осторожно и тихо, с колотящимся от волнения сердцем, пробрался обратно к себе в комнату.

Следующее воспоминание.

Я лежу в кровати. Мне плохо, меня знобит. Мама и папа сидят рядом. В руках у матери чашка с густой, темной жидкостью.

— Это обязательно пить? — слабо спрашиваю я. Лекарства всегда горькие, но это пахнет как-то особенно мерзко. Будто пеплом и чем-то…сгнившим.

— Без него ты будешь очень долго болеть, милый, — мягко, но с дрожью в голосе говорит мама. — Ты же хочешь побыстрее выздороветь?

Я киваю. Я не люблю лежать. Я люблю бегать. Люблю копаться в земле. Но это уже третье лекарство, которое я пью, и это самое мерзкое. Если судить по запаху. Но…я верю маме.

— Да, хочу.

Я беру чашку и делаю глоток. Вкус отвратительный.

А потом происходит нечто страшное. Ощущение такое, будто мне в горло, в грудь насыпали раскаленного, сухого песка. Он царапает изнутри и сковывает дыхание. Я задыхаюсь, начинаю страшно кашлять, из глаз брызжут слезы.

— Мама…это больно.

— Так надо, –каким-то сдавленным голосом говорит она. — Так надо…это пройдет.

Следующее воспоминание.

Я «вылечился». Мне пришлось пить то противное лекарство много раз. В прошлые разы, когда я болел, мама не давала мне этого лекарства. И с ним я даже дольше болел.

Это странно…

Я стою посреди сада и мне страшно. Страшно потому, что я не слышу их — голоса растений исчезли. Я пытаюсь потянуться к цветку в земле, поговорить с ним, дать ему своей энергии. И…ничего. Ничего не получается. И так каждый раз.

Это больно. Я перестал слышать и чувствовать растения.

— Это из-за болезни? — спрашиваю я маму, дергая ее за подол платья. — Это пройдет? Я не слышу их…

— Пройдет, — кивает она и отворачивает голову куда-то в сторону.

А я понимаю, что она врет. Потому что она отворачивается и не смотрит мне в глаза.

Следующее воспоминание.

Мне грустно. Невыносимо, серо грустно. Мне больше не хочется смотреть на Белое Древо. Не хочется выходить во двор. Я просто сижу на ковре и смотрю в стену. Мир потерял краски. У меня отняли что-то огромное и очень важное, без чего я уже не я.

Я несколько недель не выхожу на улицу. Еда вся какая-то не вкусная.

Дверь открывается. Входит папа. Он садится передо мной на колени и крепко обнимает.

— Сейчас полегчает, Элиас. Всё пройдет.

Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза. Я вижу, как его зрачки