Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

шкафу только потому, что ты решил поиграть в тайны? Да я бы тебя… если бы я могла до тебя дотянуться, я бы тебя по молекулам разобрала! —Я дернулась, веревки больно впились в запястья. Но потом холодный рассудок взял верх. Это я оказалась в таком положении. Это я доверилась внешнему благополучию генеральской вдовы. — Не забывай, — прошипела я, — что, если мы не выберемся, ты просидишь остатки веков в этом шкафу. Твоя энергия иссякнет без подпитки. А когда на этом месте возведут каменные стены — а их возведут, вот тебе крест, Петербург перестраивается каждое десятилетие — ты окажешься вмурован в них заживо. Будешь вечным пленником фундамента. Тебе это нравится? И еще… в самом начале нашего с тобой знакомства ты обещал мне артефакт! — вспомнила вдруг я наш уговор у стен дома, где жили мои предки.

Лука помолчал, я прямо чувствовала, как он взвешивает мои слова на своих невидимых весах.

— Я подумаю над твоим предложением про фундамент, — наконец ответил он, и в его голос вернулась крохотная толика привычного сарказма. — Но не забывай, дорогая, что наш доблестный Панфилов ждет тебя. Если ты не вернешься к вечеру, он поднимет на ноги всё управление. И он придет сюда. Только вот беда — он не сам пойдет по квартирам. Он отправит кого-то вроде этой… как её… Бесовой. Если она обнаружит меня в этом шкафу, — продолжал Лука, — она не станет разбираться, чьих я буду, чей род охраняю и какие у нас с тобой высокие отношения. Она отправит меня на тот свет по прописке в ту же секунду. И сделает это очень болезненно. Так что я спокоен только потому, что знаю точно – сюда придут. Но сделка… сделка — это другое.

Я поняла, что он прав. Он не боится шкафа, он боится моих «коллег» из надзора. Но его сделка – отдельная тема, на которую он готов говорить только сейчас. Я, конечно, могла поставить условие: тайна про артефакт, или его жизнь, но сейчас сама была заинтересована в целости и сохранности этого беса. И уверена, он это тоже понимал.

— Хорошо, — выдохнула я. — Как только я услышу голоса помощи, как только пойму, что мы спасены, я позволю тебе удалиться на десять километров. Гуляй, дыши, ешь что хочешь, я не буду тебя призывать. Но сначала — Узда.

— Нет, Анна, — отрезал он. — Сделка совершается сейчас. И свою часть ты выполнишь сразу, здесь, в этой темноте.

— И что ты хочешь взамен за информацию об артефакте? Золото? Душу? — я горько усмехнулась.

— Мне не нужны твои побрякушки и твоя душа, которая и так наполовину принадлежит не тебе, — Лука сделал паузу. — Я хочу знать твою историю. Всю. Кто ты на самом деле? И какое отношение ты имеешь к роду Лиходеевых? Я чувствую, что ты… другая. Ты пахнешь не так, как те, кто был до тебя. В тебе есть стержень, который не выковать в этой реальности. Да и нет у этой семьи незаконнорожденных! Расскажи мне, откуда ты пришла, Анюта.

Сердце пропустило удар. Он знал. Или догадывался. Рассказать правду о будущем, о моей службе, о том, как я оказалась здесь? Это было запрещено всеми мыслимыми законами. Но «Узда Асмодея»… инструмент, позволяющий работать в одиночку, не оглядываясь на Панфилова и не боясь таких вот «вдовушек»… Это было слишком заманчиво.

— Узда позволит мне… подчинять их? — спросила я, надеясь выиграть время.

— Она позволит тебе их видеть, ловить и удерживать. Это как поводок для таких, как я, только гораздо жестче. С ней ты станешь истинной хозяйкой положения. Но цена — твоя искренность. Здесь нет никого, кроме нас. Шкаф надежно хранит секреты. Рассказывай. Кто ты?

Я закрыла глаза, вдыхая пыльный воздух. Интересно, сколько сейчас времени? Глеб Иванович наверняка уже посматривает на часы.

— Ладно, — прошептала я. — Слушай. Но если ты хоть слово… Приказываю ни слова не говорить другим о том, что услышишь сейчас, — вспомнив, что власть у меня какая-никакая перед ним имеется, с пафосов сказала я.

— Клянусь пеплом своих предков, Анна. Рассказывай. Да и кому? Кроме тебя, меня, считай, никто не видит и не слышит!

И я начала…

Рассказ о двадцать первом веке Лука слушал, боясь вдохнуть.

— Выросла я, Лукаша, можно сказать, у Христа за пазухой. Мать моя – певичка, не добившаяся практически ничего, удачно вышла замуж за Льва Бравицкого – моего, значит, папеньку. А папенька мой – знаменитый патологоанатом всея Москвы.

— Значит, ты людишек потрошила?

— Исключительно благодаря его настойчивости и умению убеждать. Чаще всего, с помощью угрозы. Так и стала в свои двадцать один его помощницей, а потом, как закончила университет, заняла его место. Но моя бабушка – мама отца, тоже была слегка помешанной и чудила, как могла.

— Роспись стен фекалиями? — хохотнул время от времени позволяющий себе шуточки ниже пояса, бес.

— Поговори мне тут, беженец из ада, поговори. Глазом моргнуть не успеешь, окажешься в отделении обслуживания котлов с горящим маслом. — Ответила я спокойно. Как бы сейчас хотелось вынуть из сумки фляжку с коньяком и сделать большой глоток. — Бабка считала себя наследницей знатного рода, и скупала всю мало-мало принадлежащую девятнадцатому веку фарфоровую посуду, скатерти, столовое серебро. Говорила она со мной исключительно о высоком…

— Так вот откуда твое умение изъясняться витиевато? В первое время думал, что ты графинька, не меньше.

— Да, и мне жизнь с ней представлялась игрой, в которой можно было не разговаривать, как с отцом, о внутренностях очередного жмурика, а погрузиться во времена балов, полупрозрачной посуды и бесед высоким штилем.

— А силы эти свои… ну, умение бесов чуять?

— Думала, что после прохождения через время, а сейчас понимаю, что и раньше чувствовала бесовское вмешательство: то привезут бабульку, а при ней внучек, такой, знаешь, ангелоподобный, хоть картины пиши, а рядом с ним стоять тошно – мертвечиной несёт, как от тебя вот сейчас…

— Ну, не преувеличивай, дорогая… я, знаешь ли, моюсь по три раза на дню, а то, что пованивает, это моя аура…

— Ты послушать историю хотел, или таким вот образом перейти, как обычно, на обсуждение твоей «скромной» персоны?

— И обаятельной…

— Чего-о?

— Ну, моей скромной и обаятельной персоны, — бес не шутил, когда говорил себе