Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Вы часто улыбаетесь, когда молчите, — заметил он с каким-то благоговейным придыханием. — Кажется, в вашей голове роятся только самые добрые и светлые мысли. Это так редко встречается в Петербурге, где все только и думают, как бы выслужиться или не проиграться в карты.

— Светлые мысли? — Лука расхохотался так, что у меня в висках застучало. — Анна, скажи ему, что ты сейчас думаешь о том, как бы незаметно вытащить у него из кармана то письмо, не повредив его нежную психику. Или о том, что у него левый ус дрожит, как крыло мотылька, а правый вроде как вообще приклеен, — как хорошо, что только я видела, как Лука почти вплотную приблизил свое лицо к его, и рассматривал усики над губой офицера. — Ах, нет, это его собственный... Какая жалость, — Лука сел, сделав вид, что и правда, расстроился, но тут же вскочил и присев передо мной продолжил: — Слушай, а давай я предстану перед ним в образе ангелочка? Ну, знаешь, крылышки, арфа, пухлые щечки? Он же тогда окончательно решит, что ты — святая, и отдаст тебе не только сердце и тайны следствия, но и ключи от казенного сейфа.

Лука и вправду попытался состроить «ангельскую» мину — выпятил губы, сделал глаза огромными и невинными, что в его бесовском исполнении выглядело как пародия на херувима с тяжелым похмельем. Я кашлянула, возвращая себе серьезность.

— Алексей Петрович, вы мне льстите. Я всего лишь женщина, которая пытается найти свое место в этом огромном городе. Но скажите... вчера, когда мы столкнулись... вы были так расстроены. Это письмо, что вы держали в руках... Оно как-то связано с вашим дурным настроением?

Лицо Алексея мгновенно потускнело. Он опустил взгляд на свои перчатки, и я увидела, как его пальцы непроизвольно сжались. — Вы удивительно проницательны, Анна. Да, это письмо... Его передал мне мой старый друг. Мы вместе росли в одном имении. Его младшая сестра, Наденька... — он замолчал, подбирая слова. — Она написала это письмо за три дня до того, как... как слегла. Странная болезнь, врачи разводили руками, а потом полное истощение сил. И самое страшное, что теперь, когда я начал разбираться в делах управления, оказалось, что она не единственная. Барышни из хороших семей, молодые люди, полные жизни... они словно гаснут, как свечи на сквозняке.

Он вдруг осекся и испуганно посмотрел на меня.

— Простите... я не должен был... Это ведь тайна следствия. Я просто... я так виноват перед ней. Я не придал значения ее первым жалобам, думал — девические фантазии, меланхолия...

— Не казни себя, мой маленький принц, — промурлыкал Лука. — Ты просто был занят, по всей видимости, какой-то лирикой? Анна, лови его на слове! Он сейчас в том состоянии, когда мужчине нужно выговориться на груди у понимающей женщины, — бес бросил взгляд на мою грудь, и тяжело выдохнув, закончил: — но в этом платье у тебя нет ни малейшего намека на ее существование…

Я чуть подалась вперед, глядя на Алексея из-под ресниц, придавая своему взгляду смесь искреннего сочувствия и легкого, едва уловимого флирта.

— О боже, как это ужасно... — прошептала я. — Алексей Петрович, мне так жаль вашу знакомую. Вы знаете, я ведь тоже недавно переехала из...

— Из Москвы? — перебил он меня, подавшись навстречу. В его глазах вспыхнул азарт. — Вы ведь из Москвы, правда? Я чувствую в вас что-то, что так отличает от присущей Петербургу чопорности. Я и сам перебрался сюда всего пару недель назад. Специально ради этого дела. Отец был категорически против, он прочил мне место в Гвардии, спокойную службу, балы... Но я поставил условие. Я сказал: «Батюшка, если я не разберусь, что происходит с этими несчастными детьми, я не смогу спокойно носить этот мундир».

— О, нарцисс detected! — радостно объявил Лука. — Обрати внимание, Анна: он перебил тебя на полуслове, чтобы рассказать о своем героическом противостоянии с папенькой. Какая драма! Какой пафос! «Батюшка, я пойду в жандармы, там форма красивее и тайны мрачнее». Он же влюблен в свой образ борца за справедливость больше, чем в саму справедливость. Ты для него сейчас — идеальный слушатель, прекрасная декорация для его сольного спектакля.

Алексей продолжал:

— Меня ждала куда более высокая должность в Москве, но я выбрал этот сырой город и бесконечные отчеты. И знаете что? Я не жалею. Особенно теперь, когда встретил вас.

— Ну всё, тушите свет, сливайте масло, — простонал бес. — Теперь он начнет рассказывать, как его никто не понимает. Анна, прерви этот поток самолюбования, пока мы не утонули в его тщеславии. Предложи ему поесть. Мужчины всегда становятся менее утомительными, когда у них рот занят котлетой. Я улыбнулась своей самой загадочной улыбкой.

— Знаете, Алексей Петрович, подобные истории меня всегда... интриговали. Не поймите превратно, я вовсе не болтлива, у меня здесь и подруг-то нет, я живу довольно уединенно. Но мне кажется, что в этом деле есть нечто большее, чем просто болезнь. Я бы с радостью выслушала подробности... возможно, свежий взгляд со стороны поможет вам? Мы могли бы зайти в какое-нибудь приличное заведение неподалеку... выпить кофе или пообедать. Алексей просиял так, будто я предложила ему орден Святого… ну, какого-нибудь святого.

— Это было бы... это было бы просто чудесно! — он вскочил, предлагая мне руку. — Здесь за углом есть отличный ресторан, там подают лучший кофе в округе. Позвольте мне угостить вас! Когда мы шли по направлению к ресторану, Лука, который, видимо, уже успел «просканировать» карманы нашего спутника, ехидно заметил:

— Ты только не разгоняйся с заказом, Анюта. У нашего героя в кошельке ровно десять рублей. И, судя по тому, как он прижимает локоть к боку, это его последние деньги до следующего жалованья. Если ты закажешь осетрину и бутылку шампанского, ему придется остаток месяца грызть собственные шпоры.

Мы вошли в теплое, пахнущее жареным кофе и свежей выпечкой помещение. Официант в белоснежном фартуке склонился перед нами в поклоне. Алексей с видом знатока окинул зал взглядом, хотя я видела, как он тайком нащупывает кошелек в кармане.

— Заказывайте всё, что пожелаете, Анна, — произнес он с рыцарской щедростью, хотя голос его чуть дрогнул.

— Благодарю вас, Алексей Петрович, — я присела за небольшой столик у окна. —