Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Нет, ты видела? — Лука зашагал рядом, его полупрозрачный силуэт едва заметно мерцал в тени домов. — Столько драмы из-за одного клочка бумаги. Эти смертные так любят купаться в собственных слезах, что я иногда удивляюсь, как вы еще не эволюционировали в жаб.

— Хватит, Лука, — отрезала я, прибавляя шагу. — Что в папке у Панфилова? Бес картинно выждал паузу, поправил лацкан пиджака и произнес с каким-то почти религиозным восторгом, смакуя каждый звук:

— Ма-ни-и-ак.

Я остановилась так резко, что какой-то разносчик газет едва не врезался в мою спину, пробормотав извинения. Я обернулась к Луке и посмотрела на него так, как обычно смотрят на очень запущенную гангрену — с профессиональным интересом и легкой брезгливостью.

— Что ты сказал?

— Ну, «мани-ак»! — повторил он, явно довольный произведенным эффектом. — Новое слово, Анна! Модное! Пахнет порохом, безумием и очень длинными протоколами. Глеб Иваныч прямо так и подумал, когда читал рапорт.

Я проигнорировала его энтузиазм.

— Как они умерли?

Лука замер. Его брови взлетели вверх, исчезая где-то в районе призрачной шевелюры.

— Умерли? Кто умер, душа моя?

— Жертвы твоего «мани-ака», — я раздраженно дернула плечом. — Обычно маньяки оставляют после себя трупы. Это их основная характеристика, если ты не заметил.

— О, — Лука разочарованно сдулся, став похожим на проткнутый пузырь. — Какое занудство. Вечно тебе нужны остывшие тела. Нет, дорогая, в этот раз всё гораздо... эстетичнее. Они живы. Но, судя по всему, ненадолго.

Я снова зашагала, на этот раз медленнее, пытаясь переварить услышанное. — Если они живы, при чем тут вообще маньяк? С каких пор жандармерия расследует случаи ОРВИ или несварения желудка у золотой молодежи?

Мы дошли до дома в молчании. Луку явно разрывало от информации, но он так профессионально делал вид перебитого, и по этой причине обиженного, что я залюбовалась.

Поднявшись к себе, скинула шляпку и первым делом занялась тем, что возвращало мне связь с реальностью. Кофе. В этом времени он был чертовски дорог, пах как запретное удовольствие и стоил, вероятно, как небольшая карета, но это была единственная роскошь, которую я позволяла себе без зазрения совести.

Лука материализовался на кухонном столе, прямо рядом с туркой. Он сидел на столешнице и качал ногами. А еще, был уверен, что я закричу на него, прогоняя со стола.

— Ты пьешь эту жженую грязь с таким лицом, будто это эликсир вечной молодости, — он сморщился. — Хотя, признаю, благодаря моим скромным талантам и твоей... хм... предприимчивости, ты можешь заливаться этой гадостью хоть до Второго Пришествия. Могла бы и «спасибо» сказать.

— Рассказывай детали, — бросила я, вдыхая горький аромат. — Подробно.

— Ну, слушай, — Лука уселся поудобнее, закинув ногу на ногу. — Пока я изображал из себя сквозняк в кабинете, Глеб Иваныч принимал одного господина. Врач, почтенный такой старец, из тех, что лечат только тех, у кого фамилия длиннее списка их грехов. Он буквально орал, Анна. Уверял, что подобных болезней в природе не существует. Твердил, что это отравление, причем планомерное.

— Имена? Возраст? Симптомы? — я сделала глоток, чувствуя, как кофе приятно обжигает горло.

— Пятеро. Юноши и девушки, от шестнадцати до восемнадцати лет. Все из приличных семей. Врачи в один голос ставят «бледную немочь» или запущенную меланхолию. Пациенты просто... гаснут. Перестают есть, почти не двигаются, кожа белая, как твой этот фарфор, — Лука хмыкнул. — Но вот что интересно. Когда добрый доктор вышел, Панфилов закрыл папку и спросил у потолка: «Какого черта этим делом интересуется сам Победоносцев, если здесь нет ни капли серы?»

Я замерла с чашкой в руке. Победоносцев. Обер-прокурор Синода. Человек, который видит заговор в каждом неверно поставленном ударении в молитве. Если он сует нос в дело о «бледной немочи», значит, вопрос не в медицине.

— Ты сказал «ни капли серы»? — уточнила я. — Глеб Иваныч уверен, что нечисть тут ни при чем?

— Настолько уверен, насколько может быть уверен человек, у которого в штате есть я, — саркастично заметил Лука. — Следов магии нет. Следов ритуалов нет. Есть только пять увядающих отроков и один очень напуганный врач.

— Пятеро... — я задумчиво постучала пальцами по столу. — Ты сказал, их пятеро. — Знаешь, что странно, Лука? — я подняла взгляд на беса. — Бледная немочь — это диагноз для ленивых врачей. Им называют всё, что не могут объяснить.

— Ты хочешь в это влезть, да? — Лука подозрительно прищурился. — Опять начнешь вскрывать то, что еще шевелится?

— Мне мало ответов, — я встала и направилась к шкафу за верхней одеждой. — Если Победоносцев ищет здесь мистику и не находит её, значит, он ищет не там. А если Панфилов ищет преступника и не находит улик, значит, он не понимает, на что смотреть.

— И куда мы идем? — вздохнул бес, неохотно растворяясь в воздухе. — Слухи – страшная сила, Лука. Мы пойдем гулять. Забежим в пару мест, где люди много говорят, а потом купим газеты. Не любила я раньше эту шуршащую новостную ленту, но сейчас нам сгодится вообще все.

Глава 9

Утренний Петербург встретил меня колючим, пропитанным сыростью ветром, который так и норовил раскидать мою кое-как собранную прическу. Шляпки я ненавидела, и знаю, что думали обо мне прохожие, но в крайнем случае я могла надеть платок, но не шляпку, и это смотрелось еще более странно.

Вчерашний вечер, проведенный в новой ресторации, куда мы якобы зашли погреться с моим бесом закончился там же. Шампанское, каре ягненка и мясной рулет благополучно улеглись в наших желудках, чуточку отвлекая от неудачи в поисках нужной нам информации о новом деле ротмистра.

Записка от Панфилова, пришедшая с самого утра, была очень некстати. Собиралась я долго, ругая на чем свет стоит все, что творится вокруг, проклиная это время, в котором наличие душа – признак богатства.

— О, посмотрите-ка на неё, — раздался в моей голове вкрадчивый, пропитанный ядом голос Луки, как только я вышла за пределы квартиры. Он стоял на лестничной клетке, прислонившись к перилам и курил. Да да, курил! — Снова бежим на зов нашего доблестного жандарма. Платье подобрано кое-как, на щеке залом от подушки… Анна, Анна, не знаешь ты себе цену и совершенно не умеешь пользоваться своими данными.

Я проигнорировала его, стараясь