Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

class="p1">— Опять секреты? — Он картинно обиделся и кувыркнулся в воздухе. — Я, можно сказать, жизнь за тебя кладу, в морды мерзким чинушам вцепляюсь, а она меня — за дверь! Это дискриминация по видовому признаку, вот что это такое.

Мы подошли к тяжелым дверям Управления жандармерии. К нему вела красивая аллея, где сейчас гуляла молодежь. Мой руководитель занимал должность вполне банальную, но за ней скрывалось его основное, главное дело. Я остановилась и строго посмотрела в пустоту, где, как я знала, болтался мой бес.

— Жди меня в сквере на скамье. И не вздумай пугать голубей или подглядывать в окна. Это приказ, Лука. Он что-то пробурчал про «неблагодарных смертных», но послушно спикировал в сторону ближайших деревьев.

Я проследила, как Лука, приняв облик серой дымки, примостился на спинке скамьи прямо над плечом молодого офицера. Юноша, лет двадцати двух, в расстегнутой шинели, с лихорадочным блеском в глазах, в десятый раз перечитывал измятый листок бумаги.

— «Мой милый Алеша, обстоятельства сильнее нас...» — вслух прочитал Лука, принюхиваясь к запаху дешевых духов, исходящему от письма. — Фу, какая пошлость. Алеша, дружок, она же тебе врет. У неё почерк человека, который спит и видит, как бы выскочить замуж за лабазника с тугим кошельком. А ты тут сидишь, сопли на кулак наматываешь. Жизнь, юноша — это не гербарий из засохших чувств, это скотобойня. Либо ты ешь, либо тебя.

Я грустно улыбнулась. Офицер, конечно, его не слышал. Он лишь тяжело вздохнул и уставился на серые воды фонтана. Лука раздраженно дернул щекой.

— Посмотрел бы ты на меня, — продолжал бес. — Я вот существую без диеты и выходных, служу одной заносчивой девице с замашками инквизитора, и ничего, не жалуюсь. А у тебя — и мундир приличный, и зубы все на месте. Эх, мне бы твои возможности, я бы этот Петербург на уши поставил за одну ночь...

Этот бес знал, что я его слышу, да и говорил он это явно для меня. Выдохнув, я прошла медленно мимо них и дернула тяжелую дверь.

В здании пахло воском, казенным табаком и какой-то особенной, архивной тишиной. Глеб Иваныч ждал меня в своем кабинете. Это был человек старой закалки: сухой, как вобла, высокий, с глазами цвета невского льда, седой, хотя имел достаточно роскошную шевелюру.

Когда я вошла, он даже не поднял головы от бумаг, лишь указал пером на стул напротив. Я молча достала шкатулку и поставила её на полированную поверхность стола. Серебро тускло блеснуло в свете газовой лампы.

— Дело закрыто, господин ротмистр, — сказала я. — Объект захвачен. Николай Петрович пришел в себя, хотя, боюсь, головная боль будет мучить его еще неделю. Панфилов наконец взглянул на шкатулку. Его пальцы, унизанные старыми шрамами, осторожно коснулись крышки. Он не открывал её — знал, что ловушка одноразовая и вскрывать её здесь опасно.

— Хорошая работа, Лиходеева, — его голос звучал глухо. — Чисто сработали.

— Что с ним будет? — я кивнула на шкатулку. — С тем, кто внутри. Ротмистр устало потер переносицу. Выглядел он сегодня совсем не так, как всегда: круги под глазами, рассредоточенный взгляд.

— Через пару дней он уйдет за Предел. Шкатулка устроена так, что внутри создается своего рода вакуум для подобных сущностей. Он просто… растворится, вернется в ту пустоту, из которой пришел. Не беспокойся, мучений не будет. Просто небытие.

Я кивнула, хотя на душе все равно было неспокойно. Несмотря на всю мерзость этих существ, в моменты поимки я чувствовала их животный, почти человеческий страх. Но правила есть правила. Я открыла ридикюль и достала пачку ассигнаций.

— Вот остаток средств. На посещение клуба и «вдовий» наряд ушло меньше, чем предполагалось. Здесь сто четырнадцать рублей. — Спокойно расшифровала я свои расходы.

Панфилов замер. Он явно не ожидал, что я верну деньги. Обычно агенты списывали всё до копейки на «непредвиденные расходы». Он молча взял деньги, пересчитал их с профессиональной скоростью и пододвинул мне ведомость. Я расписалась, чувствуя на себе его странный, изучающий взгляд. Деньги исчезли в недрах массивного сейфа, и тяжелый щелчок замка поставил точку в этой финансовой части.

— Свободна, Анна, — сказал он, снова утыкаясь в бумаги. — Дел на сегодня больше нет. Ступай, отдохни. Ты выглядишь бледнее обычного. Может плохо ешь?

Я встала, но не спешила уходить. Что-то в его позе, в том, как нервно подергивалось его веко, выдавало крайнюю степень беспокойства. Обычно невозмутимый, сейчас он казался натянутой струной. Я заметила, как он старательно, словно невзначай, прикрыл локтем синюю папку с документами, лежавшую с краю стола.

— Вы чем-то обеспокоены, Глеб Иваныч? — мягко спросила я. — У вас такой вид, будто вы ждете известий о конце света.

Он резко вскинул голову, и на мгновение я увидела в его глазах кроме беспокойства… неприкрытый страх. Но маска поменялась мгновенно – человек умел владеть своим лицом.

— Тебе показалось, Анна. Просто мигрень. Иди.

Я поклонилась и вышла, но предчувствие чего-то, с чем я возможно не справлюсь когда-нибудь уже шевелилось где-то под ложечкой. Панфилов никогда не прятал документы от своих. Никогда. Но кроме наших, с грифом «Секретно» он вел обычные полицейские дела, в которых не фигурировала нечисть, не требовалось применять дара, а нужны были только опытные следователи.

Когда я вышла в сквер, сразу увидела Луку. Он сидел на скамье в своем человеческом обличье и продолжал «диалог». Молодой мужчина даже не поменял позы: сгорбившись, и в сотый раз перечитывая смятое письмо, он кидал невидящий ничего взгляд на канал. Глаза его были пусты.

— Слушай меня, парень, — вещал Лука, закинув ногу на ногу. — Жизнь — это вообще крайне несовершенная штука. Сегодня она пишет тебе, что любит, а завтра выходит замуж за торговца колбасой, потому что у него лавка в Гостином дворе и нет прыщей. Это закон природы! Брось ты это письмо в Мойку, пойдем лучше... а, точно, ты же меня не слышишь. А жаль, я бы научил тебя, как обыграть этого колбасника в штосс.

Я подошла вплотную и коснулась плеча Луки. Он вздрогнул и мгновенно принял невидимую форму, растворившись в воздухе. Офицер лишь поежился, словно от внезапного сквозняка.

— Нафилософствовался? — спросила я, глядя в пустоту.

— Да скучно тут у вас, — проворчал он уже у моего уха. — Все страдают, все плачут. Никакого полета фантазии. Ну что, идем кушать фазана?

— Фазан