«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

тихих покоях, очень все светское – и беседы патриарха, и красавцы-монахи, у которых из-под рясы видны модные замшевые туфли и нейлоновые носки. А с каким безразличием прошел этот красавец-монах мимо жалкого, слепого, оборванного нищего. Где же он, бог?

Я, между прочим, сказал католикосу, что книги надо писать, как эти древние армянские храмы, – скупо, выразительно, необычайно просто, и чтобы в этой писательской постройке, как и в церкви, – жил бог. Но где он – в церкви я видел прекрасный, трогательный обряд, – не бога.

Катюша, милая моя, хотя католикос и пил за мое здоровье, но со здоровьем что-то у меня подгуливает, нехорошо себя здесь чувствую, прямо-таки неважно. Вот посмотрю, надеюсь, что получшает.

Я уж много работаю – как бы контрабандой, – то утром, то днем, то поздним вечером – надо мне спешить. Боюсь я, что затянется и это дело – а я полон какой-то плохой тревоги, не оставляет она меня и под голубым небом, и на берегу синего озера. Тяжело мне.

Катюшенька, ты телеграфируй мне о переезде в Москву, чтобы не вышло путаницы с письмами. От тебя письма еще нет, не знаю, как ты и что, здорова ли, все ли благополучно вокруг.

Был я тут на базаре. Это – базар-царь. Боже, как он шумит, гудит, трещит, лопочет! А какие краски, какие овощные и фруктовые чудеса, какие неведомые лакомства, стручки, коробочки, лепешечки. Но вот цены, к сожалению, не чудесные – высокие, московские, а кое в чем и повыше московских.

Виноград здесь янтарно-желтый, чрезмерно сладкий. Персики очень красивые, но невкусные. Вообще фрукты уже кончаются, может, потому и дороги.

Катюша, пиши, жду письма, писем, телеграммы, думаю о тебе, целую тебя, моя хорошая, крепко.

Твой Вася.

7 ноября

36

15 ноября 1961, [Ереван]

Дорогая моя Катюша, поздравляю тебя с днем рождения, целую тебя, всего тебе, всего желаю, – ты знаешь, чего желаю.

Получила ли ты моих два письма в Ленинград с описаниями первых дней моей армянской жизни? Одно послано – 5-го, второе – 8-го. От тебя получил две телеграммы и письмо, почему так редко, скупо пишешь? Нехорошо. В Москве телеграмму твою перед отъездом тоже получил, пришла аккуратно, к счастью.

Я уж работаю очень много, – работы масса – 1) надо закончить перевод, 2) надо перечесть его весь перед перепечаткой, 3) надо вновь прочесть его после машинки. А все это 60 листов, 1420 страниц! Я очень устал, измотан, но если бы не было этой работы с утра до ночи, то было бы еще хуже. Живу я все еще в Ереване в гостинице, – Кочар (ты его в своем письме назвала Арчилом, и я его теперь про себя так зову) занят, не может уехать из Еревана пока: он член ЦК партии, армянской, и у него сейчас пора заседаний.

Я с утра до вечера один – работаю, похожу по улице, снова работаю.

Все думаю о морском путешествии, это свет, но далеко еще он, добираться к нему через груды бумаги, вот и поэтому тоже – работаю много. Теперь еще трудно определять сроки, но, очевидно, не раньше второй половины декабря. Как трудно мне быть переводчиком, Катюша, я, очевидно, приспособлен лишь к одному – быть самим собой. Я понял сладость переводческой жизни, и оказалась эта сладость мне горечью, тяжестью. Тяжело жить человеку, если он может быть лишь самим собой, но я рад своей этой тяжести, в ней и счастье. Впрочем, какое это счастье, видишь, к чему оно меня привело.

Кочар хороший человек, но чрезмерно влюблен в себя, в свою честность, порядочность, принципиальность, в свою работу. Все люди так – полностью или частично, но он любит говорить об этом, это постоянная и главная тема. Вот это уже не все люди, к счастью, делают. Он тут очень знаменит, – к нему на улице подходят дети, старики. А как тут люди любят, уважают своих писателей, ученых, причем самые простые люди! Мне это нравится, трогательно это.

Тут деятели литературы очень большие патриоты, так же как в Грузии грузины, в Абхазии абхазцы – они буквально влюблены в каждый камень, горды своим прошлым. А вот у русских больших писателей страстная любовь к России совсем, совсем по-иному выражается. Как любили Россию Гоголь, Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов, Тургенев, но сколько боли в их любви. А здесь лишь одно упоение, как чеховский Дымба: «У нас, в Греции, все есть, и кашалоты есть»[1031]. Показывают мне развалины языческого храма и все время повторяют: «Посмотрите, какая суровость, величие… Ведь развалины Акрополя, Афины кажутся сладенькими, жалкими по сравнению с этими развалинами».

И действительно, храм, развалины замечательно интересны, величественны, но, боже мой, зачем же при этом принижать Акрополь.

Вот ты уже в Москве, знаешь московские новости, звонила близким по телефону. Как ты после поездки ленинградской, очень ли измотана, радуешься ли дому? Все ли благополучно, здорова ли ты, здоровы ли все домашние? Что Наташа? Говорила ли с Сёмой, Кларой? Я им написал, да еще никто мне не ответил. Как голова твоя – болит по утрам, как насчет полноты-худобы? Дочитала ли Фолкнера? Мне приятно, что «Особняк»[1032] тебе так сильно понравился. Да-да, у меня сходное чувство.

А я сейчас читаю биографию Флеминга, написанную Моруа, – это надо бы Наташе прочесть, прямо по ее департаменту[1033].

Расходы тут большие, все очень дорого, ресторан в гостинице особенно дорог. Но я нашел скромную столовку в подвальчике, да притом еще вегетарианскую, – и сразу дешевле стало. Фрукты очень дороги, я раза два покупал. А библейский Арарат все смотрит мне в окно.

Денежная сторона работы складывается хорошо, мне скоро выплатят большую сумму, т. к. тираж книги утвержден большой, и аванс мне решили платить с потиражными. Беда только, что у издательства нет денег, и эти выплаты несколько затягиваются, но первую сумму мне заплатят завтра-послезавтра.

Писатели здесь ко мне полностью равнодушны, ни один человек не позвонил, не пришел, при знакомстве на улице смотрят в пространство, молчат, уходят. Совершенно как бродячая собака себя с ними чувствую. Секретарь Союза Топчян (местный Абашидзе)[1034] встретился, когда мы шли с Кочаром. Кочар нас познакомил и на несколько минут отошел по каким-то своим делам. И этот первый секретарь молча простоял со мной, не проронив ни слова, пока не подошел Кочар. И я пошел дальше. Единственный человек, кто проявил ко мне интерес, – командующий войсками генерал Драгунский. Узнав о моем приезде, пригласил меня, устроил торжественный завтрак, был его начальник штаба генерал с генеральшей, тосты за меня были сердечные на